Войти Регистрация

Войти

|
A A A

О чем рассказали мемуары..

26 окт 2019 10:35 #1 от Market-Studio.com
В воспоминаниях известных людей содержится куча данных о которых мы даже и не подозревали...

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
26 окт 2019 10:40 - 31 янв 2020 13:52 #2 от Market-Studio.com
ну вот к примеру..

Что из себя представляла Гризодубова..


Валенти́на Степа́новна Гризоду́бова (14 (27) апреля 1909, Харьков — 28 апреля 1993, Москва) — советская лётчица, полковник (1943), участница одного из рекордных перелётов, участница Великой Отечественной войны, первая женщина[1], удостоенная звания Героя Советского Союза (1938), Герой Социалистического Труда (1986). Депутат Верховного Совета СССР 1-го созыва.


Читаем в воспоминаниях Маршала Авиации Голованова Александра Яковлевича
http://militera.lib.ru/memo/russian/golovanov_ae/31.html

«Наконец-то и на вас поступила жалоба...»

В один из весенних дней 1944 года я был на докладе у Верховного Главнокомандующего в Кремле. Как обычно, доложив все вопросы по боевой деятельности АДД, а также о выполнении различных дополнительных задач, стоял в ожидании. После заслушивания такого доклада следовала постановка новых задач. Прошло довольно длительное время. За столом, как это было почти всегда, сидели члены Политбюро. Видимо, до моего прихода рассматривались какие-то вопросы, не относящиеся непосредственно к боевым действиям, ибо военные отсутствовали. Пауза затянулась, и я стал думать о том, что, видимо, предстоит выполнять какое-то важное задание. Так обычно бывало после таких длительных пауз. Совершенно естественно, что в моей голове замелькали предположительные мысли, что же это будет за задание.

— Вот что, — сказал Верховный, подходя ко мне. — Наконец-то и на вас к нам поступила жалоба. Как, по-вашему, что мы с ней должны делать?

— Лично на меня, товарищ Сталин?! — спросил я с удивлением.

— Да, лично на вас, — последовал ответ. — И мы вас спрашиваем: что должны мы делать с этой жалобой?

Удивление мое было столь велико, что сразу я даже не мог сообразить, что же я должен ответить. Видимо, это удивление было явно написано и на моем лице, потому что я услышал голос Верховного:

— Подумайте, подумайте!

Эти слова Сталина вывели меня из недоуменного состояния. Мне стало ясно, что в отношении меня получены какие-то серьезные компрометирующие данные, и длинная пауза была вызвана не раздумьем Сталина, какие задачи следует поставить АДД, а тем, как повести со мной разговор на эту тему. Было для меня очевидным и то, что присутствующие члены Политбюро знают о содержании жалобы и также ждут от меня ответа.

Не зная за собой никаких проступков, отдавая все свои силы, всю энергию тому делу, на которое меня поставили, я почувствовал, что во мне начинает нарастать возмущение. Однако я знал, что должен проявить максимум хладнокровия и держать себя в руках, ни в коем случае не отдаваясь во власть своих чувств. С какой-то особой ясностью воскресли в моей памяти слова Верховного о том, что свои чувства человек может проявлять в делах личных, в делах, так сказать, домашнего обихода... Было для меня ясно и то, что по пустякам жалоб лично Сталину писать не будут. Все эти мысли заняли какое-то мгновение, но и его было достаточно для того, чтобы овладеть собой. [429]

— Товарищ Сталин, — услышал я свой ровный и спокойный голос, чему был сам удивлен. — Если эта жалоба серьезна, я полагаю, что ее нужно обязательно расследовать! Если расследование покажет, что я действительно в чем-то виноват, меня следует строго наказать, в зависимости от тяжести моего проступка. Если же расследование покажет и докажет отсутствие какой-либо вины с моей стороны, я прошу привлечь к такой же строгой ответственности лицо, написавшее эту жалобу.

Невозмутимость и спокойный тон моего голоса, видимо, произвели определенное впечатление. После некоторой паузы Верховный, обращаясь к присутствующим, спросил:

— Ну, как, примем предложение, выдвинутое самим же Головановым? Все согласились.

— Кого из присутствующих вы хотите назвать, кто бы проводил расследование полученной жалобы? — обводя рукой сидящих за столом, вдруг спросил меня Сталин.

— На ваше усмотрение, товарищ Сталин, кого найдете нужным.

— Против Маленкова вы не возражаете?

— Нет, товарищ Сталин, не возражаю.

— Ну, что же, на этом и порешим, — заключил он. Получив указания по дальнейшей боевой работе АДД, я уехал. Через некоторое время позвонил Г. М. Маленков и предупредил меня, чтобы я никуда из Москвы не убывал.

На другой день я был вызван в ЦК. Будучи совершенно уверенным в том, что за мной ничего предосудительного нет, я как-то и не думал о том, кто и что мог обо мне написать. Явившись в кабинет секретаря ЦК, к своему удивлению увидел там командира полка В. С. Гризодубову. Поздоровавшись, я сел.

Мне было задано значительное количество вопросов, на многие из которых ответить я не мог. Среди таких вопросов были, например, такие: почему полк, которым командует Гризодубова, до сих пор не гвардейский, тогда как другой, организованный в то же время, уже получил гвардейское знамя? Почему командир полка получила мало наград? Почему Гризодубова до сих пор полковник, в то время как она единственная женщина-командир в АДД, и почему ее полк находится на положении пасынка? Почему к нему плохо относится командование? И ряд других вопросов.

В составе АДД находилось много десятков полков, которые входили в состав дивизий, а последние — в состав корпусов. На большинство поставленных вопросов ответить я, естественно, не мог. Сказав секретарю ЦК, что лично не занимаюсь вопросами деятельности отдельных полков, просил дать мне время разобраться. Такое время мне было дано, и я уехал. [430]

На выяснение всех вопросов, поставленных передо мной секретарем ЦК, ушло несколько дней. Пришлось вызывать генерала В. Е. Нестерцева — командира корпуса, в состав которого входили дивизия и полк. Данные, полученные от командира корпуса и командира дивизии генерала В. И. Картакова о состоянии дел в этом полку, были весьма плохими. Большое количество летных происшествий, не связанных с выполнением боевых заданий, низкая воинская дисциплина среди личного состава. Командир же систематически отсутствовала в полку со ссылкой на необходимость встреч с кем-либо из членов Политбюро, причем уезжала, далее не поставив об этом в известность своего непосредственного командира. Даже изданные по Авиации дальнего действия приказы, в которых как командиру корпуса, так и Гризодубовой за плохое состояние дел в полку были объявлены дисциплинарные взыскания, никакого изменения в ее поведении и отношении к службе не произвели. Мне было доложено, что такое поведение имеет давнюю историю. Так, еще в 1942 году, когда шли тяжелые бои под Сталинградом и был ранен командир дивизии, Гризодубова без чьего-либо ведома бросила полк и улетела в Москву, а в январе 1944 года проделала то же самое под Ленинградом и не являлась в свою часть до возвращения последней на место своего постоянного базирования, и полком фактически командовал ее заместитель майор Запыленов.

— О каком же гвардейском звании полку может идти речь, товарищ командующий, если даже я, командир корпуса, имею от вас дисциплинарное взыскание за состояние дел в этом полку?! Что же касается наград, полученных лично Гризодубовой, то не ко всем наградам мы ее представляли, и получала она их и через голову командования и дивизии, и корпуса, прямо приказами по АДД, — закончил свой доклад генерал Нестерцев.

Слушая доклад командира корпуса, который непосредственно подчинялся мне — командующему АДД и мог в любое время обращаться ко мне, что он при всякой надобности и делал, я все больше недоумевал, почему он ни разу не сказал мне о творящихся безобразиях в подчиненной ему части. Не говоря уже о наличии явного неблагополучия в полку, всем нам было хорошо известно, что влекло за собой самовольное оставление части своим командиром во время войны. Случай явно беспрецедентный! Почему он обо всем этом молчал до тех пор, пока не потребовали у него объяснения? О его порядочности, честности, безусловном стремлении выполнять свой служебный долг знал я еще по Халхин-Голу, и сомнений тут быть не могло. Генерал Нестерцев явно что-то недоговаривал, а может быть, просто не хотел говорить. [431]

— Виктор Ефимович! Можете вы мне попросту, по-товарищески рассказать, что заставило вас молчать по поводу поведения Гризодубовой? Ведь вы этим навлекали беду и на свою голову!

Долго молчал генерал, но наконец заговорил:

— Видите ли, Александр Евгеньевич, за время пребывания Гризодубовой в дивизии, которой я раньше командовал, а потом уже командуя и корпусом, видел я много упущений по службе с ее стороны и старался ей как-то в этом помочь, зная, что человек она невоенный. Когда я бывал в полку, в разговорах со мной она всякий раз подчеркивала свою близость к членам Политбюро нашей партии, называя каждого из них по имени и отчеству, и у меня из этих разговоров сложилось убеждение, что и на полк, которым она командует, поставил ее лично товарищ Сталин, о чем говорила она недвусмысленно. Свое отсутствие в полку она всякий раз объясняла поездками к высокопоставленным лицам для решения тех или иных вопросов для полка. Я предупреждал ее, что оставление части командиром — явление недопустимое, но докладывать вам об этом не хотел. Не желая, чтобы вопрос этот заходил далеко, я пытался уладить все на месте, но даже ваш приказ о взысканиях как мне, так и Гризодубовой положение в полку не изменил. Такие действия Гризодубовой показывали мне, что и командующий АДД для нее не управа. Вы извините, но это мнение существует у меня до сих пор. Вот почему я к вам по этому поводу и не обращался, — закончил Нестерцев.

Вот как бывает, когда старшие начальники, отдав те или иные приказы, не занимаются контролем их выполнения, хотя в данном случае для организации непосредственного выполнения изданного приказа в корпус и был направлен начальник штаба АДД генерал Шевелев. Однако, как стало ясно сейчас, пребывание в корпусе начальника штаба АДД положительных результатов не дало. За это надо было спрашивать не только с командования корпуса, но и с руководства АДД, систематически не проверявшего выполнение своего же приказа.

Конечно, здесь и речи не могло быть ни о продвижении по службе, ни о генеральском звании, ни о награждении, ни о гвардейском звании. Имея в своей жизни уже достаточный опыт разных дел, в том числе и со всякого рода жалобами, я понимал, что первопричиной подачи жалобы стала нерешительность, проявленная генералами Нестерцевым и Картаковым по отношению к подчиненному им командиру полка, которая этим воспользовалась и начала добиваться того, на что ни она, ни полк, которым она командует, не имеют никакого права. Однако, как я представлял себе, только эти факты не смогли бы привлечь внимания ни Сталина, ни членов Политбюро. Если бы было только это, не секретарю ЦК, а мне поручили бы разобраться во всем и результаты разбора доложить. Так и оказалось. [432]

Собрав все данные, я доложил о готовности их изложить, и вскоре был вызван в ЦК. Когда я зашел в кабинет секретаря ЦК, Гризодубова, как и в прошлый раз, была уже там. Поздоровавшись, я начал свой доклад. Начал почему-то с генеральского звания, сказав, что для получения его нужно командовать не полком, а по меньшей мере дивизией. «Так вы и двигайте ее на дивизию», — услышал я реплику Маленкова. Такой реплики я совсем не ожидал. Стало ясно, что разговор предстоит трудный. Второй вопрос был о присвоении полку гвардейского звания. Доложив о низкой дисциплине и большом количестве происшествий, я сказал, что полку, пока он не выправит положение, гвардейского звания присвоено быть не может.

— А кто вам сказал, что так плохо в полку?

— Это доложили мне командир корпуса и командир дивизии, — ответил я.

— Полку следует присвоить гвардейское звание, и вам надо это оформить, — услышал я в ответ. Это было указание, как видно, уже по решенному без меня вопросу.

— Я верю командиру дивизии Картакову и командиру корпуса Нестерцеву и представлять полк к гвардейскому званию считаю невозможным, — возразил я.

— Полк следует преобразовать в гвардейский! — подчеркнул секретарь ЦК, несколько повысив голос.

— Я этого делать не буду, товарищ секретарь ЦК! Не заслужившая этого часть не может быть гвардейской. Если вы считаете мой доклад неправильным, пошлите комиссию и пусть она на месте проверит правдивость моего доклада вам. Или вы можете освободить меня от должности командующего и назначить на мое место другого товарища, который и оформит ваши указания. Я еще раз докладываю вам, — делать этого я не буду, и не потому, что я не хочу, а потому, что не имею на это никакого права, — уже повышенным тоном заговорил и я.

— А вам известно, что ваш Картаков по ночам стучится в дверь комнаты, где живет Гризодубова, и именно потому, что дверь остается закрытой, он чинит ей всякие козни! А вы еще заступаетесь за своего Картакова и верите ему!

Честно говоря, я даже как-то растерялся. Подобное в моей голове никак не укладывалось. Положение становилось серьезным, а интуитивные чувства подсказывали мне, что высказано еще не все, это лишь начало. Но прозвучавшие заявления — «ваш Картаков», «своего Картакова» — нарушили мою сдержанность. За все время от Г. М. Маленкова я не слышал ничего подобного. Как правило, он был вежлив, и за все время общения со мной он никогда не повышал голоса. [433]

— А почему вы мне говорите «ваш Картаков», «своего Картакова», — довольно резко спросил я. — Так обычно говорят о родственниках!

— А как называются люди, женатые на родных сестрах?! — последовал вопрос.

— А какое это имеет отношение ко мне? — изумившись, спросил я.

— Самое прямое. Ваша жена и жена Картакова — родные сестры, вот вы и стоите горой за своего Картакова! — услышал я ответ.

При всей серьезности положения я рассмеялся.

— Чему вы смеетесь? — недобрым голосом спросил Маленков.

— Смеюсь я не над тем, что вы сейчас мне сказали, а над своим положением, в которое попадаю второй раз, при самых серьезных обстоятельствах, по одному и тому же случаю. Когда у меня на бюро крайкома в Иркутске в 1937 году отбирали партийный билет, то одним из обвинений являлось то, что жена арестованного и уже расстрелянного председателя крайисполкома, обвиненного в шпионаже, являлась родной сестрой моей жены, хотя она, моя жена, ни разу и в глаза не видела ни этого председателя, ни его жены. Сейчас я нахожусь, как становится мне понятным, в не менее серьезном положении, и опять-таки появляется уже вторая родная сестра моей жены, хотя моя жена, так же как и в первом случае, не знает и в жизни ни разу не видела ни Картакова, ни его жены. Согласитесь, что это просто удивительно, но в обоих случаях, конечно, не смешно, если не сказать большего.

— Так Картаков не является вашим родственником? — спросил уже другим тоном секретарь ЦК.

— Он не мог и не может являться мне родственником. Познакомился я с ним за две недели до войны, в Смоленске, где он уже имел семью. Картаков был тогда заместителем командира одной из дивизий дальнебомбардировочной авиации, и прибыл он туда из Китая, где долгое время находился инструктором. Не раз я с ним встречался и во время войны, вернее, в самом ее начале. Он смелый, волевой товарищ и произвел на меня очень хорошее впечатление. Затем встретился я с ним, уже будучи командиром дивизии, в Москве, где он ждал назначение. Предложил ему должность командира тяжелого дальне-бомбардировочного полка, на что он с радостью согласился. Так попал Картаков в дивизию, а потом вместе с дивизией вошел в состав АДД. Вот и вся «родственная история» с Картаковым. Что касается моей жены, то она и фамилии-то такой никогда не слыхала, не говоря уже о родстве.

— А почему же вы тогда присвоили ему сразу звание полковника, когда он был лишь майором? — задала вопрос уже Гризодубова.

Я не счел нужным отвечать на ее вопрос, но, услышав от секретаря ЦК: «Да, почему же?» ответил: [434]

— А вот об этом, товарищ секретарь ЦК, вам следует спросить уже не у меня, а лично у товарища Сталина. Я могу вам доложить лишь, как это звание было Картакову присвоено. Находясь в должности командира дивизии, я был вызван на доклад к товарищу Сталину, где попросил назначить майора Картакова на один из полков, входящих в состав дивизии, высказав свое мнение, что он подходит для такой должности. Поинтересовавшись, кем был Картаков до предлагаемого назначения и услышав, что был он заместителем командира дальнебомбардировочной дивизии, Сталин высказал удивление, почему он до сих пор майор. Присутствовавший главком ВВС генерал Жигарев, которому мы тогда подчинялись, доложил, что Картаков длительное время был в Китае и поэтому ему не успели присвоить очередного звания. «Человек назначается на ответственный полк, значит, и звание ему нужно присвоить соответственное», — сказал тогда Верховный. Приказом генерала Жигарева, как заместителя наркома обороны, Картакову было присвоено воинское звание полковник. Как видите, участие мое здесь невелико, а права присваивать звания полковника я по положению не имею и теперь. Это делается лишь приказом наркома.

Я хотел перейти к дальнейшему изложению поставленных передо мной вопросов, однако Маленков неожиданно прервал нашу встречу, попрощался и уехал. Это меня крайне удивило, так как теперь я уже был совершенно убежден в том, что он еще не высказал всего, что написано было на меня в жалобе. Уехал я из ЦК, так и не представляя себе, что будет дальше и чем все это закончится. В одном я был совершенно убежден: я правильно сделал, что отказался выполнить указание об оформлении материалов по преобразованию полка в гвардейский, хотя, конечно, знал, что решение это не секретаря ЦК и все по жалобе предварительно было решено наверху, — так выражались тогда мы, говоря о высшем руководстве. Однако знал я и то, как реагирует Верховный на вымысел и клевету...

Ждать развязки событий долго не пришлось. Очень скоро я был вновь вызван в ЦК. Когда я вошел в кабинет, Маленков поздоровался со мной и, не говоря ни слова, вызвал помощника и сказал, чтобы заходила Гризодубова. Когда она подошла к столу, секретарь ЦК поднялся со стула. Встал и я.

— Мне поручено объявить решение Политбюро по вашей жалобе, Гризодубова, — сказал Маленков. — За клевету в корыстных целях на своих непосредственных командиров, за попытку оклеветать маршала Голованова — командующего Авиацией дальнего действия, которому вверена партией и руководством страны ответственнейшая работа, за попытку дискредитировать в глазах руководства преданного Родине и партии полководца принято решение передать дело о вас в военный трибунал для привлечения к судебной ответственности, куда и передать имеющиеся материалы. А сейчас идите к товарищу Шкирятову{114}- председателю Комиссии партийного контроля, там будет решен вопрос о вашей партийной принадлежности. [435]

Я не хочу описывать здесь, что последовало за объявлением этого решения. На коленях, в слезах молила Гризодубова о прощении, почему-то больше обращаясь ко мне, чем к секретарю ЦК... Я невольно думал, сколько еще людей, невинных людей на белом свете страдает от всяких наговоров! Как может человек, которому были предоставлены все возможности принять участие непосредственно в войне, в разгроме ненавистного для всех врага, на что сейчас направлены все силы, все помыслы советских людей, вместо этого направить свою энергию, силы на достижение личных, корыстных целей, не останавливаясь ни перед чем, даже перед заведомым оговором и преднамеренной клеветой на старших своих товарищей, зная, что эти оговоры, эта клевета могут привести ни в чем не повинных людей и к печальному концу, но зато откроют ей путь к своим, заветным для нее, целям. Ослепленная открывшимися было перед ней возможностями, командир полка Гризодубова ни на минуту не задумывалась о возможной судьбе оговариваемых ею лиц. Вместо этого она уже видела себя первой в стране женщиной в мундире генерала... И вот теперь я должен буду предстать перед правосудием, хотя и в качестве потерпевшего, рядом с этим человеком?!

— Я не желаю связываться с этой женщиной! Я не желаю, чтобы моя фамилия, мое имя по любому, даже по такому случаю, упоминалось рядом с фамилией и именем этой женщины, товарищ секретарь ЦК! Избавьте меня от этого. Однако дальнейшее пребывание в коллективе воинов, честных воинов Авиации дальнего действия, ведущих войну с ненавистным врагом, нередко и жертвующих своей жизнью для разгрома этого врага, пребывание в коллективе человека, который вместо разгрома врага ставит перед собой корыстные цели, для достижения которых не останавливается даже перед оговором и клеветой, пребывание такого лица среди воинов АДД, считаю невозможным.

— Идите отсюда! — обращаясь к Гризодубовой, сказал секретарь ЦК. Повторять эти слова не пришлось.

Когда мы остались вдвоем, Маленков рассказал мне, как жалоба попала к Верховному. Передал ее по просьбе Гризодубовой прямо Сталину один из руководящих работников. Когда же он, секретарь ЦК, докладывал первые же результаты разбирательства, товарищ, передавший жалобу и присутствовавший при этом, чувствовал себя весьма неважно. Сталин спросил его, слышит ли он то, что докладывают, на что последовал ответ: [436]

— Она так убедительно, товарищ Сталин, обо всем говорила, что не поверить ей было невозможно!

Здесь же было подтверждено ранее принятое решение по жалобе, что секретарь ЦК и выполнил. Но, сказал он, Сталин затем сказал:

— Если я действительно знаю Голованова, связываться с Гризодубовой он не будет.

— Как видите, Верховный оказался прав!

Это был единственный такой случай в АДД за все время войны.

Из Авиации дальнего действия Гризодубова была убрана. Командиром полка вместо нее назначили уже упоминавшегося майора Запыленова, хорошего и опытного командира. За считанные месяцы под его руководством полк добился значительных успехов и уже осенью того же года был преобразован в гвардейский. Запыленов же стал подполковником.

Эпизод этот приведен здесь для того, чтобы показать, что в то время за неблаговидные поступки взыскивали, невзирая ни на заслуги, ни на Звезды и ордена, ни на занимаемое положение, подчеркивая этим, что нет в партии ни менее ответственных, ни более ответственных лиц, все должны нести ответственность за свои поступки, и чем выше по своему положению человек, тем и спрос с него больший.


p.s.
Я вот даже не удивлен, зная, что она - украинка...
Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
17 нояб 2019 09:58 #3 от Cedars
Бульба-Боровець Т. Армія без держави: слава і трагедія українського повстанського руху. Вінніпег, 1981, Товариство «Волинь», страница 310.


вот что он пишет:

«Украинский Комитет добивался перевода украинцев из армии Власова - а там их было более 70% - в украинскую армию. Люди умирали от голода в лагерях военнопленных. Украинской армии не было до весны 1945 года. А Власов начал вербовку людей среди пленных еще летом 1943 года, то есть задолго до обращения Комитета. Вместо голодной смерти в лагерях, много украинцев записалось добровольно в армию Власова. На этом основании русские убеждали немцев, что концепция Власова единственно правильная, потому что у него 70 процентов украинцев. Когда в марте 1945 года появилась украинская национальная армия, почти все украинцы из армии Власова начали добиваться перехода в украинскую армию. Это угрожало Власову полным банкротством, потому что так могла бы развалиться его армия, которая состояла не из русских, а из "народов России". Русские вообще не очень сдавались в плен, а те, что и попали в плен, за исключением единиц, как патриоты СССР, гнали камнями из своих лагерей агитаторов Власова, как предателей».


вот текст на языке оригинала:

Поштовхом до німецького саботажу українських військових плянів були провокаційні антиукраїнські заходи москалів. Вони виступали дуже гостро проти Українського Комітету взагалі, а проти нашого військового пляну, зокрема. Вони навіть доносили на українців, називаючи «комуністами». Така поведінка москалів випливала з їх імперіялістичного чаду, а також тому, що Український Комітет домагався переведення вояків української національности з армії Власова в українську армію, а там їх було понад 70 %. Люди вмирали з голоду по таборах військовополонених. Української армії не було аж до весни 1945 року. А Власов почав вербування людей серед полонених ще влітку 1943 року, тобто ще довго перед проклямацією його Комітету. Замість голодової смерти в таборах, багато українців записалося добровільно в армію Власова. На цій підставі росіяни переконували німців, що концепція Власова єдино правильна, бо він має 70 відсотків українців. Коли ж в березні 1945 року появилася українська національна армія, майже всі українці з армії Власова почали домагатися переходу в українську армію. Ця акція загрожувала Власову повним банкрутством, бо так могла б розвалитися його армія, що складалася не з росіян, а з «народів Росії». Росіяни взагалі не дуже здавались в полон, а ті що й попали в полон, то за винятком одиниць, як патріоти СССР, гнали камінням з своїх таборів агітаторів Власова, як зрадників.





саму книгу можно читать здесь: http://library.market-studio.com/ukr/bulba-borovech-1981.pdf

об авторе:

Тара́с Дми́триевич Борове́ц (псевдонимы Тарас Бульба, Чуб, Гонта, более известен как Тарас Бульба-Боровец; 9 марта 1908 года, Волынская губерния, Российская империя — 15 мая 1981 года, Нью-Йорк, США) — украинский националист, руководитель Полесской Сечи (бульбовцев) — вооружённой организации украинских националистов, существовавшей на территории Волыни и Полесья с августа 1941 до 1944 года.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
31 дек 2019 22:20 #4 от Cedars
,Свергнутый итальянский диктатор Бенито Муссолини (1883—1945) и гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени (Otto Skorzeny, 1908—1975) в самолете Fi 156 (Fieseler 156 Storch) перед вылетом из горного массива Гран Сассо д’Италиа в Рим. Кадр из кинохроники — немецкого киножурнала «Вохеншау».


Место съемки: Абруццо, Италия
Время съемки: 12.09.1943
Источник: Guido Knopp. «Geheimnisse des Zweiten Weltkrieges». C. Bretlesmann Verlag. München, 2012.


Бенито Муссолини (Benito Amilcare Andrea Mussolini, 1883—1945, в черном плаще и шляпе) с группой немецких и итальянских военных в отеле «Кампо Императоре» (Campo Imperatore) после освобождения. На фото первый слева от Муссолини — гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени (Otto Skorzeny, 1908—1975), второй слева — командир учебного парашютного батальона Отто-Гаральд Морс (Otto-Harald Mors, 1910—2001), осуществлявший планирование и руководство операцией.
Бенито Муссолини был арестован 25 июля 1943 года после своего смещения согласно постановления т.н. Большого фашистского совета Италии.
Операция по освобождению Муссолини (операция «Дуб», Unternehmen Eiche) — высадка немецких парашютистов учебного батальона люфтваффе и небольшой группы офицеров СС во главе с Отто Скорцени в районе Гран Сассо д’Италиа началась 12 сентября 1943 года. Операция заключалась в штурме отеля «Кампо Императоре» прошла с минимальным сопротивлением итальянского охраны Муссолини (двое убитых). После этого Муссолини был переправлен в Германию для встречи с Гитлером.

Источник информации о фото:

1. Bild 101I-567-1503C-15

Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше

Реклама от Market-Studio.com

Рекламное агентство МаркетСтудия Восемь предлагает: Разработка и продвижение сайтов. Доступные цены от 3000 рублей Обучение вашего персонала работе с собственным сайтом или форумом. Продвижение сайта в поисковиках, форумах, каталогах сайтов.
Построение системы интернет-коммуникаций (под ключ) с клиентом...
Продвижение в социальных сетях: вКонтакте, Facebook, Twitter, Мой круг, Одноклассники...

Справки по тел: +7.902.5198658 или WhatsApp: +79025198658
31 дек 2019 22:24 - 31 дек 2019 22:31 #5 от Cedars
Бенито Муссолини (Benito Amilcare Andrea Mussolini, 1883—1945, в черном плаще и шляпе) с группой немецких и итальянских военных в отеле «Кампо Императоре» (Campo Imperatore) после освобождения. На фото первый слева от Муссолини — гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени (Otto Skorzeny, 1908—1975).




Десантники, на сколько я знаю, были брошены там на произвол судьбы. Улетели только Муссолини и Скорцени.

Они, видимо, выбрались без особых проблем, информации о потерях (помимо раненых при крушении одного из планеров) нет. Офицеры были отмечены высокими наградами. Вот фотография с подписью «После успешного завершения „акции“», там немец в пилотке (он же второй справа от Муссолини на обсуждаемой фотографии). Этот снимок был сделан, наверное, рядом с отелем, настроение у десантников очень даже неплохое.

см. www.welt.de/geschichte/zw...e-Mussolini.html

И очень часто утверждается, что после операции «Дуб» ведомства Геринга и Гиммлера очень даже разошлись в мнениях о том, «кто был круче в Гран Сассо».

Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
08 фев 2020 14:17 #6 от Market-Studio.com
Читаю тут "Дневники путешествия в Россию в 1867 году" Льюиса Кэрролла. 21 августа он посещал эрмитаж: "Но, возможно, самая поразительная из всех русских картин — это морской пейзаж, недавно приобретенный и еще не получивший номера; она изображает шторм: на переднем плане плывет мачта погибшего корабля с несколькими уцелевшими членами команды, цепляющимися за нее, сзади волны вздымаются как горы, и их вершины обрушиваются фонтанами брызг под яростными ударами ветра, в то время как низкое солнце сияет сквозь более высокие гребни бледно-зеленым светом, который совершенно обманчив, в том смысле, что кажется, будто он проходит сквозь воду. Я видел, как этот эффект пытались воспроизвести на других картинах, но никому не удавалось это сделать с таким совершенством"



На увеличении картинка 5090 × 3420 пикселей.

«Девятый вал» — одна из самых знаменитых картин российского художника-мариниста армянского происхождения Ивана Айвазовского, хранится в Русском музее в Санкт-Петербурге (инв. Ж-2202)[1]. Написана в 1850 году.

Живописец изображает море после очень сильного ночного шторма и людей, потерпевших кораблекрушение. Лучи солнца освещают громадные волны. Самая большая из них — девятый вал — готова обрушиться на людей, пытающихся спастись на обломках мачты.

Несмотря на то, что корабль разрушен и осталась только мачта, люди на мачте живы и продолжают бороться со стихией. Тёплые тона картины делают море не таким суровым и дают зрителю надежду, что люди будут спасены[2].

Размер картины — 221 × 332 см[3]. Внизу, на мачте, подпись и дата: Айвазовскій 1850; в правом нижнем углу красным: 5; на обороте черным: № 2506[4].

В Русский музей картина поступила в 1897 году из Эрмитажа[
Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
08 фев 2020 14:31 #7 от Cedars

Market-Studio.com пишет: ,

«Девятый вал» — одна из самых знаменитых картин российского художника-мариниста армянского происхождения Ивана Айвазовского, хранится в Русском музее в Санкт-Петербурге (инв. Ж-2202)[1]. Написана в 1850 году.

[


Кстати.. Осенью 1844 года корабль, на котором находился Айвазовский, попал в сильный шторм в Бискайском заливе. Европейские газеты даже писали о гибели русского художника, но всё обошлось. Возможно, тогда живописец и увидел настоящий девятый вал.


Свой живописный «Девятый вал» художник создал в уже 1850 году в Феодосии, у себя в мастерской. Мастер писал все свои произведения по памяти, а на природе лишь делал небольшие наброски. Он считал невозможным писать природные явления с натуры, из-за того что они постоянно меняются: «Движения живых стихий неуловимы для кисти».
Несмотря на большие размеры — три на два метра — Айвазовский закончил «Девятый вал» всего за 11 дней. Он вообще работал необычайно быстро и много: за всю свою жизнь он создал больше шести тысяч картин. Достоевский сравнивал мариниста с писателем Александром Дюма-старшим, известным своей производительностью.

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
08 фев 2020 14:43 #8 от Cedars
«Девятый вал» купил Николай I для русской галереи Эрмитажа. Император вообще очень любил творчество Айвазовского и покровительствовал ему. Художник Кирилл Лемох вспоминал, как Николай однажды сказал: «Айвазовский! Я царь земли, а ты — царь моря!».

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
21 март 2020 09:49 #9 от Market-Studio.com
Полное название полка, в котором летом 1918 служил Буденый: 1-ый Рабоче-крестьянский Социалистический карательный кавалерийский полк.
Но в своих воспоминаниях Буденный почему-то не приводит полное название своего кавалерийского полка.
Запамятовал наверное.



Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
21 март 2020 11:38 #10 от Market-Studio.com

Market-Studio.com пишет: Полное название полка, в котором летом 1918 служил Буденый: 1-ый Рабоче-крестьянский Социалистический карательный кавалерийский полк.
Но в своих воспоминаниях Буденный почему-то не приводит полное название своего кавалерийского полка.
Запамятовал наверное.


У лауреата Сталинской премии, писателя Всеволода Вишневского с памятью всё было в порядке. В 1929 году он публикует свою знаменитую пьесу "Первая Конная", где приводит полностью название полка :

Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
22 июнь 2020 09:48 #11 от Cedars

Cedars пишет: Бульба-Боровець Т. Армія без держави: слава і трагедія українського повстанського руху. Вінніпег, 1981, Товариство «Волинь», страница 310.



вот что он пишет:

«Украинский Комитет добивался перевода украинцев из армии Власова - а там их было более 70% - в украинскую армию. Люди умирали от голода в лагерях военнопленных. Украинской армии не было до весны 1945 года. А Власов начал вербовку людей среди пленных еще летом 1943 года, то есть задолго до обращения Комитета. Вместо голодной смерти в лагерях, много украинцев записалось добровольно в армию Власова. На этом основании русские убеждали немцев, что концепция Власова единственно правильная, потому что у него 70 процентов украинцев. Когда в марте 1945 года появилась украинская национальная армия, почти все украинцы из армии Власова начали добиваться перехода в украинскую армию. Это угрожало Власову полным банкротством, потому что так могла бы развалиться его армия, которая состояла не из русских, а из "народов России". Русские вообще не очень сдавались в плен, а те, что и попали в плен, за исключением единиц, как патриоты СССР, гнали камнями из своих лагерей агитаторов Власова, как предателей».


.


Украинские газеты того времени...

Вложения:

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
24 июнь 2020 07:45 #12 от Cedars
фрагменты из мемуаров реб Мотла-шойхета (Боруха-Мордехая Лифшица). Лифшиц, киевский хасид, семь лет отсидел в лагерях за переписку с Любавичским Ребе, после освобождения выучился на шойхета и моэла и работал преимущественно в Москве, откуда уже в 1993 году эмигрировал в США.

Мое рождение и детские годы

Я родился 30 ава 5676 (29 августа 1916) года в городе Киев, где жили тогда мои родители — р. Залман и Фрума-Сара, да покоятся они в мире. Мой отец был чернобыльским хасидом, а мать происходила из семьи горностайпольских хасидов.

В возрасте около шести лет родители послали меня учиться в хедер.

Как известно, при коммунистическом режиме (в начале двадцатых годов) хедеры (и ешивы) повсеместно закрывались и вообще еврейское религиозное образование находилось под строжайшим запретом. Те хедеры, которые еще сохранились, — это были так называемые «подпольные хедеры», организованные любавичскими хасидами, посланниками предыдущего Любавичского Ребе рабби Йосефа-Ицхока Шнеерсона (Ребе Раяца), да покоится его душа в раю. На учебу в один из таких «подпольных хедеров» меня и отправили мои родители.

Невозможно себе представить тот уровень самопожертвования, на который шли люди, бравшиеся обучать еврейских детей Торе, в особенности те, кто становился меламедами в «подпольных хедерах». С этой должности открывалась практически прямая дорога к смертному приговору в случае, если бы «органам» удалось схватить меламеда «на месте преступления» — то есть во время урока.

Я помню, как схватили моего меламеда р. Элиэзера (Лейзера) Пайкина — в тот момент, когда он в хедере учил с детьми Тору. Евсекция[1] устроила тогда открытый процесс — «чтобы услышали и убоялись»[2]. Конечно, сейчас я уже не помню точно, к какому наказанию его приговорили, тем более что конкретный срок был не столь важен, поскольку р. Лейзеру тогда было уже под девяносто и даже краткое заключение, скорее всего, стоило ему жизни… После этого, понятное дело, больше меламедов у нас не было.



Город Киев — нижняя часть

Прежде чем продолжить свой рассказ, я хотел бы вкратце обрисовать, как выглядел Киев в годы моего детства. В то время город разделялся на две части — верхнюю и нижнюю (Подол), границей между которыми был Днепр.

До революции евреи могли жить только в нижней части Киева, где сформировался центр еврейской жизни города — синагоги, хедеры, ешивы. Наша семья тоже жила в этой части города.

В нижней части Киева было 20 синагог, в которых ежедневно собирались миньяны по утрам и вечерам, а также проводились уроки Торы. Только на Ярославской улице, где я жил, было восемь синагог, а в одном из дворов располагалось целых пять микв!

К сожалению, были в Киеве и две не слишком ортодоксальные синагоги. Одна называлась Водяная (там молились те, кто работал на реке), другая — Шнайдерише шул («Синагога портных»). В них арон-койдеш был совмещен с бимой, на которой читали Тору. А когда в эти синагоги приглашали хазана вести субботние молитвы (а в Киев часто приезжали известные хазаны со всего мира), то у дверей там ставили в пятницу вечером специальных людей, которые впускали желающих послушать хазана только после предварительной оплаты! «Хазанам нужны деньги», — утверждали руководители синагог…

В Рош а-Шоно молитва минха заканчивалась во всех киевских синагогах практически в одно и то же время, так что большинство евреев Киева одновременно выходили на ташлих, и улицы города буквально чернели от множества евреев в черных сюртуках (надеть в подобный момент короткий пиджак считалось позорным).

В канун Йом Кипура киевские евреи устанавливали вдоль улиц столики с леках — медовым пряником. А что творилось в Киеве во время капойрес — невозможно описать!

В конце нэпа власти начали понемногу «закручивать гайки», в том числе и в еврейском вопросе. Одним из проявлений этого стала большая трагедия, произошедшая в Киеве в месяце тишрей 5687 (1926) года.

На праздник Симхас-Тойре в Тальнерской синагоге молитву вел хазан в сопровождении хора. В зале находилось множество состоятельных киевских евреев, большинство — с золотыми часами, у их жен пальцы были украшены золотыми кольцами, а уши — золотыми серьгами.

Внезапно в синагогу ворвались коммунисты, да сотрутся их имена, и отключили в здании электричество, так что в зале воцарилась кромешная тьма. Поднялся страшный шум, началась паника, и евреи устремились к дверям. Так как на втором этаже была только одна дверь, многие начали прыгать в окна — некоторые при этом разбились насмерть! А в это самое время трое коммунистов-убийц набрасывались на убегающих евреек, срывая с них золотые кольца…


Дом престарелых под эгидой еврейского благотворительного общества. Киев.
Начало XX века



Город Киев — верхняя часть


До революции там жили только те евреи, которые могли (благодаря купеческому званию и т. п.) проживать вне пределов черты оседлости. Вообще, в этой части города я бывал не часто — мне просто нечего было там делать. Основная еврейская жизнь Киева проходила на Подоле — в нижней части.

Не знаю точно, сколько синагог было в верхней части Киева. Но две большие тамошние синагоги — Бродского и Купеческая — были известны каждому.

Синагога Бродского была построена около ста лет тому назад[3] богатым евреем по фамилии Бродский и в свое время считалась самой большой в Европе. Чтобы получить разрешение на ее строительство, Бродский был вынужден построить за свои деньги еще несколько зданий в Киеве — большую больницу и др.

Синагога Бродского находилась в самом центре города и занимала почти целый квартал.


Изображение синагоги Бродского на открытке, 1901 год


Вид со Спортивной площади, 2013


Вид с улицы Шота Руставели, 2013

Купеческая синагога была очень красивой. В ее нижнем этаже размещался маленький штибл (молитвенный зал), а наверху молились домохозяева, люди благочестивые и знатоки Торы. Молитву там вел хазан в сопровождении хора. Фамилия хазана была Кромский, и однажды он начал принимать в свой хор также и девушек! Из-за этого все строго соблюдающие евреи перебрались в штибл — там они молились и изучали Тору.

Синагога Бродского была закрыта властями в двадцатых годах. Вначале она была передана «еврейской общественности» города и стала Домом культуры, а позже в здании разместился кукольный театр. Купеческая синагога продержалась после этого еще несколько лет, но в середине тридцатых годов была закрыта и она.


Хабад в нижней части Киева

На Подоле жил еврей по имени р. Яаков Майзлик, также известный под прозвищем Яаков-столяр. Он собирал деньги на подпольные хедеры и ешивы — из них платилась зарплата меламедам и преподавателям.

Р. Яакова Майзлика в итоге арестовали и судили за его «преступления». На суде он признал, что поддерживал работу хедеров и более того — намеревается заниматься этим и в будущем. Его приговорили к двум годам тюрьмы, и Киев остался без талмуд торы и ешивы.

В конце лета 5686 (1926) года в Киев приехал раввин р. Биньёмин-Элиёу Городецкий. Ребе Раяц послал его в город с тем, чтобы он занял пост раввина Киева и его окрестностей. Кроме того, он стал раввином любавичской синагоги в Киеве, и с его приездом началось в прямом смысле слова возрождение киевского Хабада.

Р. Биньёмин Городецкий был очень красноречив. Когда в Киеве проводились хасидские фарбренгены, все любавичские хасиды (в том числе и люди уже в возрасте) собирались обычно именно у него.

В конце 5688 (1928) года коммунистические власти закрыли микву на Подоле. Двумя годами позже была закрыта также и другая миква — в центре Киева. Тогда р. Биньёмин Городецкий занялся сооружением нелегальных, «подпольных» микв. Одну такую микву р. Биньёмин устроил в доме р. Яакова Майзлика. Нетрудно себе представить, сколько самопожертвования для этого требовалось, но р. Биньёмин ничего не боялся. У него к тому времени уже был богатый опыт непростых испытаний, и он всегда руководствовался одним принципом: если нужно — значит, нужно. Только так и никак иначе!


Ешива «Томхей тмимим — Любавич» в Киеве

В начале 5689 (осенью 1928) года, после закрытия любавичской ешивы «Томхей тмимим» в Невеле, один из ее классов перебрался в Киев и обосновался в большой синагоге на Соломенке.

В киевской ешиве собрались замечательные ребята — масмидим и ойвдим[4]. Машпия[5] в киевской ешиве был р. Биньёмин Липман, также известный как Биньёмин Минскер («из Минска»), да отомстит Всевышний за его кровь. Должность машгиаха[6] занимал р. Михоэль Липскер.

Биньёмин Липман был настоящий ойвед. Во все памятные даты студенты киевской ешивы приходили в синагогу на Соломенке, где р. Биньёмин проводил с ними фарбренгены — у него всегда было что им рассказать. Фарбренгены, на которых он выступал, обычно заканчивались в три-четыре часа утра. И когда люди выходили от р. Биньёмина после такого фарбренгена, окружающий мир стоил в их глазах не дороже чесночной шелухи!

До сего дня у меня в голове звучит порой нигун «Авойдо», который р. Биньёмин часто пел на хасидских фарбренгенах.

Члены Евсекции, да сотрутся их имена, стали размышлять о том, как бы им уничтожить эту ешиву. Поскольку она находилась в синагоге, расположенной рядом с вокзалом, Евсекция стала выступать под предлогом того, что необходимо проложить новую железнодорожную линию — по Соломенке, как раз там, где стоит здание синагоги!

Изобретя себе такое оправдание, злодеи, да сотрутся их имена, не стали долго раздумывать. Они закрыли ешиву и разрушили синагогу!.. Киевской ешиве «Томхей тмимим» пришлось перебраться в другую синагогу, на окраине города, в районе под названием Демиевка.

После этого киевская ешива «Томхей тмимим» еще сумела продержаться несколько лет, несмотря на все обрушивавшиеся на нее несчастья. В начале 5694 (осенью 1933) года коммунисты решили арестовать учащихся ешивы за их страшное «преступление» — изучение Торы. К счастью, ешиботникам удалось сбежать через окно, так что представителям властей не осталось ничего другого, кроме как закрыть синагогу, заколотив входную дверь досками.

Так была закрыта ешива «Томхей тмимим» в Киеве. Большинство ее студентов разъехалось по разным городам.


Киевская ешива для молодежи

Кроме ребят, которые учились в ешиве «Томхей тмимим», в Киеве было еще несколько молодых людей (включая и меня), занимавшихся в другой ешиве, поменьше. Она находилась на Подоле, но свою жизненную силу черпала в большой ешиве.

Как и «Томхей тмимим», малая ешива также постоянно сталкивалась с разными проблемами. Даже машпиим и преподавателей найти было совсем не просто. Было несколько меламедов, которые, не считаясь с опасностью, давали нам уроки в ешиве, но их обычно надолго не хватало — никто не хотел очутиться в ссылке в Сибири.

Среди преподавателей малой ешивы были р. Яаков Львов, р. Йона Житомирер и р. Авроом Дрейзин (также известный как Авроом «Майорер»).

Мало кто выказывал в те времена такое самопожертвование, как р. Авроом Дрейзин. Он оставил семью в Москве и приехал в Киев давать уроки Торы, что тогда в буквальном смысле слова было сопряжено со смертельной опасностью. Если бы его, не дай Б‑г, схватили, ему грозило бы — в лучшем случае — десять лет сибирской ссылки. В худшем же случае приговором мог быть и расстрел!

Вскоре после закрытия властями киевской ешивы «Томхей тмимим» прекратила свое существование и наша ешива для молодежи. На то было несколько причин. Во-первых, не осталось меламедов, которые могли бы вести с нами занятия. Во-вторых, руководство киевских синагог больше не давало разрешения использовать их помещения для подпольных хедеров и ешив, поскольку злодеи, да сотрутся их имена, предупредили их: если в какой-то из синагог будут обнаружены дети, изучающие Тору, все руководство этой синагоги будет сослано в Сибирь!

На Подоле действовала еще одна ешива — для ребят постарше. Это была миснагидская[7] ешива, во главе ее стоял рав Моргенштерн, а директором был р. Айзик Лифшиц. Учились в ешиве замечательные ребята.

Где-то в период 5697–5699 (1937–1939) годов рав Моргенштерн был арестован, и его дальнейшая судьба неизвестна… Да отомстит Всевышний за его кровь!



Кустари, надомники и артели

В конце периода нэпа часть религиозных евреев добывала себе пропитание, занимаясь ручным трудом прямо на дому. Такие люди назывались кустарями. Обычно они организовывались в небольшие группы, в которых, кроме собственно работников, был также еще и управляющий, отвечавший за закупку сырья и сбыт готовых изделий. Такого рода труд был словно бы специально создан для религиозных евреев, которым иначе приходилось бы, работая на государственных предприятиях, регулярно нарушать субботу и праздники.

Несколько лет спустя, когда период нэпа завершился, был отменен и «кустарный способ производства». Вместо кустарей было введено понятие «надомники». Это были люди, получавшие с государственных предприятий сырье, обрабатывавшие его на дому в удобное для себя время и возвращавшие обратно готовые изделия, за что руководство предприятия выплачивало им определенную сумму. Понятно, что такой вид работы тоже вполне подходил религиозным евреям — они спокойно могли не работать по субботам и в дни праздников.

Тогда же стали создаваться и артели — небольшие кооперативные предприятия. В отличие от кустарей и надомников, работавших на собственном оборудовании, производственные мощности артелей, как и выпускаемые ими товары, находились в государственной собственности. Зарплату их работники также получали в установленном государством порядке. Понятно, что в артелях, как и на остальных советских заводах и фабриках, людям приходилось работать в строгом соответствии с требованиями закона, то есть в том числе по субботам и в праздники. Однако в некоторых артелях руководящие посты занимали религиозные евреи, и им удавалось устроить все так, что на практике в эти дни никто не работал.



Экономическое положение нашей семьи

По разным причинам экономическое положение нашей семьи в те годы было очень тяжелым. Не хватало всего — даже хлеба! К тому же, не про нас будь сказано, заболел мой отец, да покоится он в мире. До болезни он, как и многие другие евреи в тот период, работал надомником — скручивал хлопковые нити. Это была такая работа, что, прозанимавшись ею целую неделю, он получал сумму, которой едва хватало на буханку хлеба. Нередко случалось, что нам не на что было сказать амойци[8] в субботу, не говоря уже о том, чтобы положить на стол лехем мишне…[9]

В связи с тяжелой экономической ситуацией в родительском доме я был вынужден искать себе какое-нибудь занятие, чтобы иметь заработок и помогать родителям с парносой.

Согласно тогдашним законам, кустарями и надомниками могли работать и молодые люди в возрасте 16–18 лет — официально считалось, что они «осваивают специальность». И поскольку мне в 5692 (1932) году как раз исполнилось шестнадцать, я и стал кустарем.

В Киеве тогда жил известный столинский хасид, возглавлявший одну из таких кустарных артелей. Его звали Мордехай (Мотл) Этингер. Его артель занималась переплавкой металлолома. Я понравился Мотлу, и он взял меня в ученики, стал обучать тонкостям своего ремесла и я даже получал какие-то деньги за работу.

По окончании рабочего дня я обычно ходил на занятия группы «Тиферес бахурим». <…>



Массовые аресты хасидов Хабада

Каким бы тяжелым ни было положение до того, подлинная тьма наступила в 5696–5698 (1936–1938) годах, когда начались массовые аресты клей койдеш[10] — раввинов, шойхетов, хазанов, а также — да не будут рядом помянуты — попов и прочих религиозных деятелей. Аресты любавичских хасидов в этот период проходили в Киеве, в Москве, в Ленинграде и в других городах.

Наша группа «Тиферес бахурим» к тому времени уже практически прекратила свою деятельность. Одной из главных проблем было отсутствие места, где можно было бы собраться. Время от времени двум-трем ребятам удавалось встретиться, чтобы тайком проучить маймор или прочитать сиху Ребе Раяца. Порой р. Йехиэль-Михл Рапопорт привозил из Москвы письмо от Ребе или пересказывал его слова. Понятно, что такие визиты должны были держаться в полнейшей тайне.

Как известно, коммунистическое «злодейское царство» и в особенности Евсекция стремились, не дай Б‑г, выкорчевать с корнем, «съесть», «как объедает бык»[11], еврейство вообще и Хабад в частности. Для достижения этой цели Евсекция решила собрать максимально точную информацию о происходящем в Хабаде: кто собирается на фарбренгены, о чем хасиды говорят между собой и так далее.

В Киеве тогда жил один парень, сирота, которого я обозначу здесь инициалами — Д. Г. Поскольку всех евреев следует приближать к Торе и заповедям, мы приглашали на наши занятия и его. К сожалению, как выяснилось впоследствии, парня взяла под свое крыло Евсекция! Они-то и направили его к нам для сбора информации о еврейской деятельности. Он все время крутился рядом с хасидами, а потом сообщал «куда следует» о том, что у нас происходит.

Поначалу, понятное дело, хабадники не подозревали, что этот парень — доносчик, и ничего от него не скрывали. И лишь по прошествии времени люди начали осознавать: сразу после того, как Д. появился в городе, были арестованы многие из хасидов. Так стало ясно, кто он такой, и его начали избегать. Но, к сожалению, было уже поздно.



Арест шамеса любавичской синагоги в Киеве

Среди арестованных в 5697–5698 (1937–1938) годах был и шамес любавичской синагоги в Киеве. Его звали Вольф-Бер, он был хорошим столяром, имел жену и детей.

После ареста шамеса я как-то встретил его жену, и она сказала, что в аресте ее мужа виноваты мы, так как он часто приходил к нам на фарбренгены. Женщина намекнула, что если ей не окажут материальную помощь, то она выдаст всех нас! (Она наверняка полагала, что без ее доноса злодеи о нас ничего не знают…)

Этой женщине надо было помочь — независимо от того, донесет она на нас в противном случае или нет: семья осталась без кормильца, и к детям следовало проявить сострадание. Я занялся сбором денег, которые мы затем передали жене шамеса.

В те годы было так: если людей арестовывали, им уже не удавалось вырваться из лап злодеев. Их приговаривали к смертной казни или ссылали в Сибирь. Если же кого-то все же освобождали, то возникало подозрение — не стал ли отпущенный «их» человеком?! То есть не начал ли он сотрудничать с «органами», сообщая им имена других «подозрительных», с точки зрения властей, людей.

(Понятно, что такие подозрения были не всегда оправданными. Иногда таким заподозренным в сотрудничестве с НКВД людям удавалось в конце концов доказать, что их подозревают напрасно, и окружающие переставали от них отворачиваться. Другие же так и ходили годами с этой «каиновой печатью» — хоть и поставленной на них безосновательно…)

Так случилось и с Вольфом-Бером: так как его освободили вскоре после ареста, это, естественно, навлекло на него подозрение в сотрудничестве с «органами». Киевские хабадники решили, что его следует остерегаться.

Вскоре после своего освобождения Вольф-Бер передал одному из наших, что нам следует остерегаться, так как он, находясь в тюрьме, услышал от следователей чуть ли не полный список киевских хабадников, и это доказывает, что «органы» знают обо всем, что у нас происходит.

Те хасиды, которые подозревали, что являются следующими кандидатами на арест, перестали ночевать дома, так как «работа» зверей в человеческом обличье, занимавшихся арестами, проходила главным образом в ночные часы, в точности как сказано в стихе[12]: «Ты установил тьму и бывает ночь; во время нее бродят все лесные звери». Поэтому многие считали, что если они не будут ночевать дома, это может им помочь.

Понятно, что из-за опасности арестов прекратили устраивать и хасидские фарбренгены. Однако по мере приближения 19 кислева было решено, несмотря ни на что, провести фарбренген в честь праздника освобождения Алтер Ребе.

На Демиевке, окраинном районе Киева, жил р. Бенцион Гайсинский, да покоится он с миром. Я поехал к нему переговорить насчет фарбренгена, и р. Бенцион согласился заняться его организацией. Я дал ему денег на закупку продуктов и назвал имена людей, которых следовало пригласить на фарбренген. Также я просил р. Бенциона передать всем приглашенным, что если Вольф-Бер станет спрашивать, делают ли в Киеве фарбренген на 19 кислева, то никто не должен ничего ему говорить.

Однако впоследствии выяснилось, что доносчиком был упоминавшийся выше Д.! А так как мы вместе ездили на Демиевку к р. Бенциону, то он сразу же сообщил «куда следует» о моих предупреждениях насчет Вольфа-Бера…

Позже я узнал, что Вольф-Бер не был доносчиком, а разные странные вещи он делал для того, чтобы НКВД счел его сумасшедшим, а евреи перестали подозревать в сотрудничестве с «органами». В частности, именно поэтому он и отпилил в синагоге биму от амуда ночью Девятого ава.



Я становлюсь призывником

С наступлением мрачного 5697 (1936–1937) года начался и новый непростой период в моей жизни: мне следовало пройти призывную комиссию, по результатам которой должно было выясниться, годен ли я к службе в армии.

Естественно, что, прежде чем идти на комиссию, было просто необходимо попросить броху у Ребе — чтобы спастись от рук злодеев. Я написал Ребе письмо и получил ответ: «Дай Б‑г, чтобы был ты рабом Всевышнего, а не и т. д.». Такое благословение Ребе давал всем призывникам, и слова «а не и т. д.» означали «а не рабом других» или «а не рабом рабов». Это включало и «государственное рабство», в том числе и военную службу.

Понятно, что, получив броху от Ребе, нужно было что-то сделать еще и самому, чтобы создать «сосуд», в который могло бы излиться благословение.

Тогда действовал такой порядок: если призывник заявлял комиссии, что является верующим (при этом неважно было, к какой конфессии он относится) и религиозные убеждения препятствуют его службе в армии, то он освобождался от призыва. Такие люди, впрочем, каждый год в течение месяца-двух (как правило, летом) должны были ежедневно после работы посещать специальные занятия, где изучалось военное дело.

Понятно, что просто объявить себя «верующим» было недостаточно. Нужно было доказать призывной комиссии, что ты им и в самом деле являешься. Ну а как доказать, что я религиозный еврей? Отпустить бороду! И хотя трудно описать, что значило в те мрачные годы носить бороду, если я хотел получить освобождение от службы, другого выхода у меня не было.

Моя очередь предстать перед призывной комиссией пришла на праздник Суккос 5697 года. На входе в здание меня остановил постовой: «Иди домой и сбрей свою бороду!» — «Я человек верующий, и нам нельзя брить бороду», — отвечал я. Он пристально посмотрел на меня и переспросил: «Верующий?!» — а в его удивленном взгляде читалось: из каких миров явился этот странный парень? «Да, верующий», — повторил я.

Все это было выше понимания простого постового у здания военкомата: «Подожди-ка здесь», — сказал он, зашел внутрь здания и вскоре вернулся с целой командой «ангелов-мучителей». «Ты верующий?» — спросили они. «Да». — «Ну, заходи», — и я зашел.

Комиссия проявила ко мне большое «уважение». Сначала они осмотрели меня с головы до пят, а потом начали задавать свои вопросы. Один из членов комиссии, одетый в штатское, сказал: «Ну, рассказывай: кто ты такой, откуда, кто были твои родители, а самое главное — кто твои друзья, кто твой наставник и где ты воспитывался?»

На первую часть вопроса я ответил без труда, а потом добавил, что моим наставником был отец, который к тому времени уже несколько месяцев как умер. А насчет друзей я сказал, что у меня их вообще нет. Конечно, такой ответ его насмешил: «Что ты рассказываешь нам бабушкины сказки?! Ты еще скажи, что вырос в лесу!» — но я твердо стоял на своем. Он еще какое-то время продолжал расспросы, но, видя, что ему не удается ничего из меня выжать, в конце концов замолчал.

Эстафету принял следующий участник моего допроса. «Ну, хорошо, — начал он. — Ты не хочешь ничего рассказывать. Ладно! А в армии служить-то хочешь?» — «Да, — ответил я, — потому что сказано: закон государства — и твой закон». Конечно, если бы я прямо сказал, что не желаю служить в армии, домой я бы уже, вероятнее всего, больше никогда не вернулся: в те «сладкие» годы такое пахло ссылкой в Сибирь (да и вообще — тогда нужно было не так уж много, чтобы стать ссыльным).

«Вот и отлично, — продолжал член комиссии. — Но в армии для тебя не станут делать отдельную кошерную кухню. Что же ты будешь есть?» На это я еще раз повторил, что готов служить в армии — в соответствии с принципом: «Закон государства — и твой закон».

Услышав это, спрашивающий немного смягчился. «Ну, иди домой, — сказал он мне, — и запиши со всеми подробностями свой распорядок дня. И еще напиши, хочешь ли ты служить в армии, и если хочешь, то в каких войсках».

Я пошел домой и все подробно написал, как они и просили. Написал, что хочу служить в армии, что же касается того, в каком роде войск, то это я оставляю на их усмотрение.

Несколько дней спустя я вернулся в военкомат и передал им то, что написал. Мне тут же выдали военный билет, где было указано, что призывать в армию меня не будут, но я должен каждое лето по два месяца ежедневно (после работы) посещать занятия по военной подготовке. Так я, слава Б‑гу, был освобожден от службы в армии, и следующие годы прошли более-менее спокойно.



«Аиш мекадеш…»[13]

Мне было уже 23 года — и, значит, пришла пора задуматься о шидухе. В Киеве тогда жил еврей, которого звали Мотл-хазан. Он познакомил меня с ружинским раввином р. Зейдлом, да покоится он с миром. У р. Зейдла была дочь на выданье. Я стал бывать у них дома и вроде бы пришелся им по нраву. Вскоре отец девушки стал заводить со мной конкретные разговоры на тему возможного брака…

Видя, что дело на мази, я решил написать письмо Ребе, который жил тогда в польском городе Отвоцк, и попросить его одобрения и благословения на этот шидух.

В те времена написание писем в Польшу было делом отнюдь не простым. Но надо же было получить одобрение и благословение на шидух! И я написал-таки Ребе. Однако прошло довольно долгое время, а ответ так и не пришел. Отец девушки, р. Зейдл, начал настаивать, что я должен побыстрее решать, согласен я на шидух или нет.

Это произошло на исходе святой субботы, 21 адара 5699 (12 марта 1939) года. За пару дней до этого отец девушки сказал мне, что если я согласен на шидух, то сразу же после окончания субботы мы должны сесть и написать тноим[14], а если не согласен, то мне не следует больше бывать в их доме. Не желая упускать такой благоприятной возможности (тем более что девушка была очень славная), я согласился, хотя ответ от Ребе так и не пришел.

Однако, когда я вернулся домой после подписания тноим, меня уже поджидали «ангелы-мучители». Я был арестован, что, понятное дело, расстроило этот шидух…

Так начался новый этап моей жизни.



Перевод с идиша Цви-Гирша Блиндера

Продолжение следует




[1]. Еврейская секция ВКП(б). Еврейские секции, наряду с другими национальными коммунистическими секциями, создавались для пропаганды коммунизма в среде нацменьшинств и борьбы с другими национальными идеологиями и организациями, в данном случае — с религиозными структурами, Бундом, сионистами. — Прим. ред.



[2]. Дварим, 31:12. — Здесь и далее прим. перев.



[3]. В 1898 году.



[4]. Матмид — человек, изучающий Тору с особым усердием. Овед (букв. «труженик») — хасид, поставивший основной акцент в своем служении Всевышнему на продолжительном размышлении и «горении» в молитве.



[5]. Воспитатель в ешиве.



[6]. Ответственный за учебный процесс в ешиве.



[7]. Митнагедами (идиш миснагид) назывались противники хасидизма на раннем этапе его существования. В более широком смысле термин может обозначать еврея, не принадлежащего к хасидам.



[8]. Благословение на хлеб.



[9]. Два цельных хлеба, которые должны лежать на столе перед началом каждой субботней трапезы.



[10]. Дословно — «священные сосуды». Так было принято называть еврейских «служителей культа» — раввинов, шамесов, шохетов и т. д.



[11]. Бемидбар, 22:4.



[12]. Теилим, 104:20.



[13]. «Мужчина посвящает [женщину себе в жены]» — название второй главы трактата «Кидушин» в Мишне и Талмуде, который посвящен законам обручения и бракосочетания.



[14]. Условия брачного договора.


Фотографии


Ешива «Коль Яаков» в здании московской синагоги. Стоят (справа налево): р. Й.-Л. Левин, р. Х. Кац, р. Ш. Шлифер. Сидят (справа налево) в первом ряду: неизвестный, Велвл-софер, Б.-М. Лифшиц, р. И. Шварцборд; во втором ряду: Г. Гуревич, Я. Элишевич, р. Фишман (?)



Б.-М. Лифшиц (справа). Марьина роща. 1991 год

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

Больше
Время создания страницы: 7.395 секунд

Креативное рекламное агентство и издательское бюро, кадровое агентство МаркетСтудия © 1995-2020 г
Алзамай | Ангарск | Байкальск | Бирюсинск | Бодайбо | Братск | Вихоревка | Железногорск-Илимский | Зима | Иркутск | Киренск | Нижнеудинск | Саянск | Свирск | Слюдянка | Тайшет | Тулун | Усолье-Сибирское | Усть-Илимск | Усть-Кут | Черемхово | Шелехов
Контактный тел: +7.902.5198658 или 8 (39535) 2-66-58, email: info@market-studio.com Телефон бухгалтерии +7.950.11885188


Правила пользования и конфиденциальность | Обратная связь | Телефонный справочник предприятий Усть-Илимска | Электронный справочник предприятий Усть-Илимска (скачать) | Карта сайта

Наш сайт собирает cookies и другие метаданные, чтобы лучше взаимодействовать с вами. Продолжая просмотр страниц сайта, вы соглашаетесь с этим.

Реклама от Market-Studio.com

Предложение для страховых компаний


Одной из основных проблем, с которыми сталкиваются страховые компании, является донесение информации о видах страхования до потенциального клиента наилучшим образом. Ведь клиент, после прослушивания речи страхового агента, пойдёт «переваривать» услышанную информацию, советоваться с родственниками и знакомыми. Естественно, что часть информации он забудет, перепутает. А иногда и слушать не захочет, т.к побоится, что его тут же «разведут на деньги». А так как в наличии имеется поголовная страховая безграмотность, многие просто бояться попасть впросак.

Кроме того, если клиент и определится со страховкой, то часто ему необходимо будет объяснить своё решение «застраховаться» родным. Сумеет ли он аргументировано ответить на все их вопросы и возражения? Доказать свою правоту в том, что он выбрал именно тот страховой тариф и именно ту страховую компанию?

Рекламное агентство МаркетСтудия предлагает проверенное решение!