Добро пожаловать, Гость
Логин: Пароль: Запомнить меня
  • Страница:
  • 1
  • 2

ТЕМА:

О чем рассказали мемуары.. 21 март 2020 09:49 #9

Полное название полка, в котором летом 1918 служил Буденый: 1-ый Рабоче-крестьянский Социалистический карательный кавалерийский полк.
Но в своих воспоминаниях Буденный почему-то не приводит полное название своего кавалерийского полка.
Запамятовал наверное.



Вложения:
  • Market-Studio.com
  • Market-Studio.com аватар Автор темы
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 1581
  • Репутация: 8
  • Спасибо получено: 19

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 21 март 2020 11:38 #10

Market-Studio.com пишет: Полное название полка, в котором летом 1918 служил Буденый: 1-ый Рабоче-крестьянский Социалистический карательный кавалерийский полк.
Но в своих воспоминаниях Буденный почему-то не приводит полное название своего кавалерийского полка.
Запамятовал наверное.


У лауреата Сталинской премии, писателя Всеволода Вишневского с памятью всё было в порядке. В 1929 году он публикует свою знаменитую пьесу "Первая Конная", где приводит полностью название полка :

Вложения:
  • Market-Studio.com
  • Market-Studio.com аватар Автор темы
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 1581
  • Репутация: 8
  • Спасибо получено: 19

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 22 июнь 2020 09:48 #11

Cedars пишет: Бульба-Боровець Т. Армія без держави: слава і трагедія українського повстанського руху. Вінніпег, 1981, Товариство «Волинь», страница 310.



вот что он пишет:

«Украинский Комитет добивался перевода украинцев из армии Власова - а там их было более 70% - в украинскую армию. Люди умирали от голода в лагерях военнопленных. Украинской армии не было до весны 1945 года. А Власов начал вербовку людей среди пленных еще летом 1943 года, то есть задолго до обращения Комитета. Вместо голодной смерти в лагерях, много украинцев записалось добровольно в армию Власова. На этом основании русские убеждали немцев, что концепция Власова единственно правильная, потому что у него 70 процентов украинцев. Когда в марте 1945 года появилась украинская национальная армия, почти все украинцы из армии Власова начали добиваться перехода в украинскую армию. Это угрожало Власову полным банкротством, потому что так могла бы развалиться его армия, которая состояла не из русских, а из "народов России". Русские вообще не очень сдавались в плен, а те, что и попали в плен, за исключением единиц, как патриоты СССР, гнали камнями из своих лагерей агитаторов Власова, как предателей».


.


Украинские газеты того времени...

Вложения:
  • Cedars
  • Cedars аватар
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 2375
  • Репутация: 21
  • Спасибо получено: 90

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 24 июнь 2020 07:45 #12

фрагменты из мемуаров реб Мотла-шойхета (Боруха-Мордехая Лифшица). Лифшиц, киевский хасид, семь лет отсидел в лагерях за переписку с Любавичским Ребе, после освобождения выучился на шойхета и моэла и работал преимущественно в Москве, откуда уже в 1993 году эмигрировал в США.

Мое рождение и детские годы

Я родился 30 ава 5676 (29 августа 1916) года в городе Киев, где жили тогда мои родители — р. Залман и Фрума-Сара, да покоятся они в мире. Мой отец был чернобыльским хасидом, а мать происходила из семьи горностайпольских хасидов.

В возрасте около шести лет родители послали меня учиться в хедер.

Как известно, при коммунистическом режиме (в начале двадцатых годов) хедеры (и ешивы) повсеместно закрывались и вообще еврейское религиозное образование находилось под строжайшим запретом. Те хедеры, которые еще сохранились, — это были так называемые «подпольные хедеры», организованные любавичскими хасидами, посланниками предыдущего Любавичского Ребе рабби Йосефа-Ицхока Шнеерсона (Ребе Раяца), да покоится его душа в раю. На учебу в один из таких «подпольных хедеров» меня и отправили мои родители.

Невозможно себе представить тот уровень самопожертвования, на который шли люди, бравшиеся обучать еврейских детей Торе, в особенности те, кто становился меламедами в «подпольных хедерах». С этой должности открывалась практически прямая дорога к смертному приговору в случае, если бы «органам» удалось схватить меламеда «на месте преступления» — то есть во время урока.

Я помню, как схватили моего меламеда р. Элиэзера (Лейзера) Пайкина — в тот момент, когда он в хедере учил с детьми Тору. Евсекция[1] устроила тогда открытый процесс — «чтобы услышали и убоялись»[2]. Конечно, сейчас я уже не помню точно, к какому наказанию его приговорили, тем более что конкретный срок был не столь важен, поскольку р. Лейзеру тогда было уже под девяносто и даже краткое заключение, скорее всего, стоило ему жизни… После этого, понятное дело, больше меламедов у нас не было.



Город Киев — нижняя часть

Прежде чем продолжить свой рассказ, я хотел бы вкратце обрисовать, как выглядел Киев в годы моего детства. В то время город разделялся на две части — верхнюю и нижнюю (Подол), границей между которыми был Днепр.

До революции евреи могли жить только в нижней части Киева, где сформировался центр еврейской жизни города — синагоги, хедеры, ешивы. Наша семья тоже жила в этой части города.

В нижней части Киева было 20 синагог, в которых ежедневно собирались миньяны по утрам и вечерам, а также проводились уроки Торы. Только на Ярославской улице, где я жил, было восемь синагог, а в одном из дворов располагалось целых пять микв!

К сожалению, были в Киеве и две не слишком ортодоксальные синагоги. Одна называлась Водяная (там молились те, кто работал на реке), другая — Шнайдерише шул («Синагога портных»). В них арон-койдеш был совмещен с бимой, на которой читали Тору. А когда в эти синагоги приглашали хазана вести субботние молитвы (а в Киев часто приезжали известные хазаны со всего мира), то у дверей там ставили в пятницу вечером специальных людей, которые впускали желающих послушать хазана только после предварительной оплаты! «Хазанам нужны деньги», — утверждали руководители синагог…

В Рош а-Шоно молитва минха заканчивалась во всех киевских синагогах практически в одно и то же время, так что большинство евреев Киева одновременно выходили на ташлих, и улицы города буквально чернели от множества евреев в черных сюртуках (надеть в подобный момент короткий пиджак считалось позорным).

В канун Йом Кипура киевские евреи устанавливали вдоль улиц столики с леках — медовым пряником. А что творилось в Киеве во время капойрес — невозможно описать!

В конце нэпа власти начали понемногу «закручивать гайки», в том числе и в еврейском вопросе. Одним из проявлений этого стала большая трагедия, произошедшая в Киеве в месяце тишрей 5687 (1926) года.

На праздник Симхас-Тойре в Тальнерской синагоге молитву вел хазан в сопровождении хора. В зале находилось множество состоятельных киевских евреев, большинство — с золотыми часами, у их жен пальцы были украшены золотыми кольцами, а уши — золотыми серьгами.

Внезапно в синагогу ворвались коммунисты, да сотрутся их имена, и отключили в здании электричество, так что в зале воцарилась кромешная тьма. Поднялся страшный шум, началась паника, и евреи устремились к дверям. Так как на втором этаже была только одна дверь, многие начали прыгать в окна — некоторые при этом разбились насмерть! А в это самое время трое коммунистов-убийц набрасывались на убегающих евреек, срывая с них золотые кольца…


Дом престарелых под эгидой еврейского благотворительного общества. Киев.
Начало XX века



Город Киев — верхняя часть


До революции там жили только те евреи, которые могли (благодаря купеческому званию и т. п.) проживать вне пределов черты оседлости. Вообще, в этой части города я бывал не часто — мне просто нечего было там делать. Основная еврейская жизнь Киева проходила на Подоле — в нижней части.

Не знаю точно, сколько синагог было в верхней части Киева. Но две большие тамошние синагоги — Бродского и Купеческая — были известны каждому.

Синагога Бродского была построена около ста лет тому назад[3] богатым евреем по фамилии Бродский и в свое время считалась самой большой в Европе. Чтобы получить разрешение на ее строительство, Бродский был вынужден построить за свои деньги еще несколько зданий в Киеве — большую больницу и др.

Синагога Бродского находилась в самом центре города и занимала почти целый квартал.


Изображение синагоги Бродского на открытке, 1901 год


Вид со Спортивной площади, 2013


Вид с улицы Шота Руставели, 2013

Купеческая синагога была очень красивой. В ее нижнем этаже размещался маленький штибл (молитвенный зал), а наверху молились домохозяева, люди благочестивые и знатоки Торы. Молитву там вел хазан в сопровождении хора. Фамилия хазана была Кромский, и однажды он начал принимать в свой хор также и девушек! Из-за этого все строго соблюдающие евреи перебрались в штибл — там они молились и изучали Тору.

Синагога Бродского была закрыта властями в двадцатых годах. Вначале она была передана «еврейской общественности» города и стала Домом культуры, а позже в здании разместился кукольный театр. Купеческая синагога продержалась после этого еще несколько лет, но в середине тридцатых годов была закрыта и она.


Хабад в нижней части Киева

На Подоле жил еврей по имени р. Яаков Майзлик, также известный под прозвищем Яаков-столяр. Он собирал деньги на подпольные хедеры и ешивы — из них платилась зарплата меламедам и преподавателям.

Р. Яакова Майзлика в итоге арестовали и судили за его «преступления». На суде он признал, что поддерживал работу хедеров и более того — намеревается заниматься этим и в будущем. Его приговорили к двум годам тюрьмы, и Киев остался без талмуд торы и ешивы.

В конце лета 5686 (1926) года в Киев приехал раввин р. Биньёмин-Элиёу Городецкий. Ребе Раяц послал его в город с тем, чтобы он занял пост раввина Киева и его окрестностей. Кроме того, он стал раввином любавичской синагоги в Киеве, и с его приездом началось в прямом смысле слова возрождение киевского Хабада.

Р. Биньёмин Городецкий был очень красноречив. Когда в Киеве проводились хасидские фарбренгены, все любавичские хасиды (в том числе и люди уже в возрасте) собирались обычно именно у него.

В конце 5688 (1928) года коммунистические власти закрыли микву на Подоле. Двумя годами позже была закрыта также и другая миква — в центре Киева. Тогда р. Биньёмин Городецкий занялся сооружением нелегальных, «подпольных» микв. Одну такую микву р. Биньёмин устроил в доме р. Яакова Майзлика. Нетрудно себе представить, сколько самопожертвования для этого требовалось, но р. Биньёмин ничего не боялся. У него к тому времени уже был богатый опыт непростых испытаний, и он всегда руководствовался одним принципом: если нужно — значит, нужно. Только так и никак иначе!


Ешива «Томхей тмимим — Любавич» в Киеве

В начале 5689 (осенью 1928) года, после закрытия любавичской ешивы «Томхей тмимим» в Невеле, один из ее классов перебрался в Киев и обосновался в большой синагоге на Соломенке.

В киевской ешиве собрались замечательные ребята — масмидим и ойвдим[4]. Машпия[5] в киевской ешиве был р. Биньёмин Липман, также известный как Биньёмин Минскер («из Минска»), да отомстит Всевышний за его кровь. Должность машгиаха[6] занимал р. Михоэль Липскер.

Биньёмин Липман был настоящий ойвед. Во все памятные даты студенты киевской ешивы приходили в синагогу на Соломенке, где р. Биньёмин проводил с ними фарбренгены — у него всегда было что им рассказать. Фарбренгены, на которых он выступал, обычно заканчивались в три-четыре часа утра. И когда люди выходили от р. Биньёмина после такого фарбренгена, окружающий мир стоил в их глазах не дороже чесночной шелухи!

До сего дня у меня в голове звучит порой нигун «Авойдо», который р. Биньёмин часто пел на хасидских фарбренгенах.

Члены Евсекции, да сотрутся их имена, стали размышлять о том, как бы им уничтожить эту ешиву. Поскольку она находилась в синагоге, расположенной рядом с вокзалом, Евсекция стала выступать под предлогом того, что необходимо проложить новую железнодорожную линию — по Соломенке, как раз там, где стоит здание синагоги!

Изобретя себе такое оправдание, злодеи, да сотрутся их имена, не стали долго раздумывать. Они закрыли ешиву и разрушили синагогу!.. Киевской ешиве «Томхей тмимим» пришлось перебраться в другую синагогу, на окраине города, в районе под названием Демиевка.

После этого киевская ешива «Томхей тмимим» еще сумела продержаться несколько лет, несмотря на все обрушивавшиеся на нее несчастья. В начале 5694 (осенью 1933) года коммунисты решили арестовать учащихся ешивы за их страшное «преступление» — изучение Торы. К счастью, ешиботникам удалось сбежать через окно, так что представителям властей не осталось ничего другого, кроме как закрыть синагогу, заколотив входную дверь досками.

Так была закрыта ешива «Томхей тмимим» в Киеве. Большинство ее студентов разъехалось по разным городам.


Киевская ешива для молодежи

Кроме ребят, которые учились в ешиве «Томхей тмимим», в Киеве было еще несколько молодых людей (включая и меня), занимавшихся в другой ешиве, поменьше. Она находилась на Подоле, но свою жизненную силу черпала в большой ешиве.

Как и «Томхей тмимим», малая ешива также постоянно сталкивалась с разными проблемами. Даже машпиим и преподавателей найти было совсем не просто. Было несколько меламедов, которые, не считаясь с опасностью, давали нам уроки в ешиве, но их обычно надолго не хватало — никто не хотел очутиться в ссылке в Сибири.

Среди преподавателей малой ешивы были р. Яаков Львов, р. Йона Житомирер и р. Авроом Дрейзин (также известный как Авроом «Майорер»).

Мало кто выказывал в те времена такое самопожертвование, как р. Авроом Дрейзин. Он оставил семью в Москве и приехал в Киев давать уроки Торы, что тогда в буквальном смысле слова было сопряжено со смертельной опасностью. Если бы его, не дай Б‑г, схватили, ему грозило бы — в лучшем случае — десять лет сибирской ссылки. В худшем же случае приговором мог быть и расстрел!

Вскоре после закрытия властями киевской ешивы «Томхей тмимим» прекратила свое существование и наша ешива для молодежи. На то было несколько причин. Во-первых, не осталось меламедов, которые могли бы вести с нами занятия. Во-вторых, руководство киевских синагог больше не давало разрешения использовать их помещения для подпольных хедеров и ешив, поскольку злодеи, да сотрутся их имена, предупредили их: если в какой-то из синагог будут обнаружены дети, изучающие Тору, все руководство этой синагоги будет сослано в Сибирь!

На Подоле действовала еще одна ешива — для ребят постарше. Это была миснагидская[7] ешива, во главе ее стоял рав Моргенштерн, а директором был р. Айзик Лифшиц. Учились в ешиве замечательные ребята.

Где-то в период 5697–5699 (1937–1939) годов рав Моргенштерн был арестован, и его дальнейшая судьба неизвестна… Да отомстит Всевышний за его кровь!



Кустари, надомники и артели

В конце периода нэпа часть религиозных евреев добывала себе пропитание, занимаясь ручным трудом прямо на дому. Такие люди назывались кустарями. Обычно они организовывались в небольшие группы, в которых, кроме собственно работников, был также еще и управляющий, отвечавший за закупку сырья и сбыт готовых изделий. Такого рода труд был словно бы специально создан для религиозных евреев, которым иначе приходилось бы, работая на государственных предприятиях, регулярно нарушать субботу и праздники.

Несколько лет спустя, когда период нэпа завершился, был отменен и «кустарный способ производства». Вместо кустарей было введено понятие «надомники». Это были люди, получавшие с государственных предприятий сырье, обрабатывавшие его на дому в удобное для себя время и возвращавшие обратно готовые изделия, за что руководство предприятия выплачивало им определенную сумму. Понятно, что такой вид работы тоже вполне подходил религиозным евреям — они спокойно могли не работать по субботам и в дни праздников.

Тогда же стали создаваться и артели — небольшие кооперативные предприятия. В отличие от кустарей и надомников, работавших на собственном оборудовании, производственные мощности артелей, как и выпускаемые ими товары, находились в государственной собственности. Зарплату их работники также получали в установленном государством порядке. Понятно, что в артелях, как и на остальных советских заводах и фабриках, людям приходилось работать в строгом соответствии с требованиями закона, то есть в том числе по субботам и в праздники. Однако в некоторых артелях руководящие посты занимали религиозные евреи, и им удавалось устроить все так, что на практике в эти дни никто не работал.



Экономическое положение нашей семьи

По разным причинам экономическое положение нашей семьи в те годы было очень тяжелым. Не хватало всего — даже хлеба! К тому же, не про нас будь сказано, заболел мой отец, да покоится он в мире. До болезни он, как и многие другие евреи в тот период, работал надомником — скручивал хлопковые нити. Это была такая работа, что, прозанимавшись ею целую неделю, он получал сумму, которой едва хватало на буханку хлеба. Нередко случалось, что нам не на что было сказать амойци[8] в субботу, не говоря уже о том, чтобы положить на стол лехем мишне…[9]

В связи с тяжелой экономической ситуацией в родительском доме я был вынужден искать себе какое-нибудь занятие, чтобы иметь заработок и помогать родителям с парносой.

Согласно тогдашним законам, кустарями и надомниками могли работать и молодые люди в возрасте 16–18 лет — официально считалось, что они «осваивают специальность». И поскольку мне в 5692 (1932) году как раз исполнилось шестнадцать, я и стал кустарем.

В Киеве тогда жил известный столинский хасид, возглавлявший одну из таких кустарных артелей. Его звали Мордехай (Мотл) Этингер. Его артель занималась переплавкой металлолома. Я понравился Мотлу, и он взял меня в ученики, стал обучать тонкостям своего ремесла и я даже получал какие-то деньги за работу.

По окончании рабочего дня я обычно ходил на занятия группы «Тиферес бахурим». <…>



Массовые аресты хасидов Хабада

Каким бы тяжелым ни было положение до того, подлинная тьма наступила в 5696–5698 (1936–1938) годах, когда начались массовые аресты клей койдеш[10] — раввинов, шойхетов, хазанов, а также — да не будут рядом помянуты — попов и прочих религиозных деятелей. Аресты любавичских хасидов в этот период проходили в Киеве, в Москве, в Ленинграде и в других городах.

Наша группа «Тиферес бахурим» к тому времени уже практически прекратила свою деятельность. Одной из главных проблем было отсутствие места, где можно было бы собраться. Время от времени двум-трем ребятам удавалось встретиться, чтобы тайком проучить маймор или прочитать сиху Ребе Раяца. Порой р. Йехиэль-Михл Рапопорт привозил из Москвы письмо от Ребе или пересказывал его слова. Понятно, что такие визиты должны были держаться в полнейшей тайне.

Как известно, коммунистическое «злодейское царство» и в особенности Евсекция стремились, не дай Б‑г, выкорчевать с корнем, «съесть», «как объедает бык»[11], еврейство вообще и Хабад в частности. Для достижения этой цели Евсекция решила собрать максимально точную информацию о происходящем в Хабаде: кто собирается на фарбренгены, о чем хасиды говорят между собой и так далее.

В Киеве тогда жил один парень, сирота, которого я обозначу здесь инициалами — Д. Г. Поскольку всех евреев следует приближать к Торе и заповедям, мы приглашали на наши занятия и его. К сожалению, как выяснилось впоследствии, парня взяла под свое крыло Евсекция! Они-то и направили его к нам для сбора информации о еврейской деятельности. Он все время крутился рядом с хасидами, а потом сообщал «куда следует» о том, что у нас происходит.

Поначалу, понятное дело, хабадники не подозревали, что этот парень — доносчик, и ничего от него не скрывали. И лишь по прошествии времени люди начали осознавать: сразу после того, как Д. появился в городе, были арестованы многие из хасидов. Так стало ясно, кто он такой, и его начали избегать. Но, к сожалению, было уже поздно.



Арест шамеса любавичской синагоги в Киеве

Среди арестованных в 5697–5698 (1937–1938) годах был и шамес любавичской синагоги в Киеве. Его звали Вольф-Бер, он был хорошим столяром, имел жену и детей.

После ареста шамеса я как-то встретил его жену, и она сказала, что в аресте ее мужа виноваты мы, так как он часто приходил к нам на фарбренгены. Женщина намекнула, что если ей не окажут материальную помощь, то она выдаст всех нас! (Она наверняка полагала, что без ее доноса злодеи о нас ничего не знают…)

Этой женщине надо было помочь — независимо от того, донесет она на нас в противном случае или нет: семья осталась без кормильца, и к детям следовало проявить сострадание. Я занялся сбором денег, которые мы затем передали жене шамеса.

В те годы было так: если людей арестовывали, им уже не удавалось вырваться из лап злодеев. Их приговаривали к смертной казни или ссылали в Сибирь. Если же кого-то все же освобождали, то возникало подозрение — не стал ли отпущенный «их» человеком?! То есть не начал ли он сотрудничать с «органами», сообщая им имена других «подозрительных», с точки зрения властей, людей.

(Понятно, что такие подозрения были не всегда оправданными. Иногда таким заподозренным в сотрудничестве с НКВД людям удавалось в конце концов доказать, что их подозревают напрасно, и окружающие переставали от них отворачиваться. Другие же так и ходили годами с этой «каиновой печатью» — хоть и поставленной на них безосновательно…)

Так случилось и с Вольфом-Бером: так как его освободили вскоре после ареста, это, естественно, навлекло на него подозрение в сотрудничестве с «органами». Киевские хабадники решили, что его следует остерегаться.

Вскоре после своего освобождения Вольф-Бер передал одному из наших, что нам следует остерегаться, так как он, находясь в тюрьме, услышал от следователей чуть ли не полный список киевских хабадников, и это доказывает, что «органы» знают обо всем, что у нас происходит.

Те хасиды, которые подозревали, что являются следующими кандидатами на арест, перестали ночевать дома, так как «работа» зверей в человеческом обличье, занимавшихся арестами, проходила главным образом в ночные часы, в точности как сказано в стихе[12]: «Ты установил тьму и бывает ночь; во время нее бродят все лесные звери». Поэтому многие считали, что если они не будут ночевать дома, это может им помочь.

Понятно, что из-за опасности арестов прекратили устраивать и хасидские фарбренгены. Однако по мере приближения 19 кислева было решено, несмотря ни на что, провести фарбренген в честь праздника освобождения Алтер Ребе.

На Демиевке, окраинном районе Киева, жил р. Бенцион Гайсинский, да покоится он с миром. Я поехал к нему переговорить насчет фарбренгена, и р. Бенцион согласился заняться его организацией. Я дал ему денег на закупку продуктов и назвал имена людей, которых следовало пригласить на фарбренген. Также я просил р. Бенциона передать всем приглашенным, что если Вольф-Бер станет спрашивать, делают ли в Киеве фарбренген на 19 кислева, то никто не должен ничего ему говорить.

Однако впоследствии выяснилось, что доносчиком был упоминавшийся выше Д.! А так как мы вместе ездили на Демиевку к р. Бенциону, то он сразу же сообщил «куда следует» о моих предупреждениях насчет Вольфа-Бера…

Позже я узнал, что Вольф-Бер не был доносчиком, а разные странные вещи он делал для того, чтобы НКВД счел его сумасшедшим, а евреи перестали подозревать в сотрудничестве с «органами». В частности, именно поэтому он и отпилил в синагоге биму от амуда ночью Девятого ава.



Я становлюсь призывником

С наступлением мрачного 5697 (1936–1937) года начался и новый непростой период в моей жизни: мне следовало пройти призывную комиссию, по результатам которой должно было выясниться, годен ли я к службе в армии.

Естественно, что, прежде чем идти на комиссию, было просто необходимо попросить броху у Ребе — чтобы спастись от рук злодеев. Я написал Ребе письмо и получил ответ: «Дай Б‑г, чтобы был ты рабом Всевышнего, а не и т. д.». Такое благословение Ребе давал всем призывникам, и слова «а не и т. д.» означали «а не рабом других» или «а не рабом рабов». Это включало и «государственное рабство», в том числе и военную службу.

Понятно, что, получив броху от Ребе, нужно было что-то сделать еще и самому, чтобы создать «сосуд», в который могло бы излиться благословение.

Тогда действовал такой порядок: если призывник заявлял комиссии, что является верующим (при этом неважно было, к какой конфессии он относится) и религиозные убеждения препятствуют его службе в армии, то он освобождался от призыва. Такие люди, впрочем, каждый год в течение месяца-двух (как правило, летом) должны были ежедневно после работы посещать специальные занятия, где изучалось военное дело.

Понятно, что просто объявить себя «верующим» было недостаточно. Нужно было доказать призывной комиссии, что ты им и в самом деле являешься. Ну а как доказать, что я религиозный еврей? Отпустить бороду! И хотя трудно описать, что значило в те мрачные годы носить бороду, если я хотел получить освобождение от службы, другого выхода у меня не было.

Моя очередь предстать перед призывной комиссией пришла на праздник Суккос 5697 года. На входе в здание меня остановил постовой: «Иди домой и сбрей свою бороду!» — «Я человек верующий, и нам нельзя брить бороду», — отвечал я. Он пристально посмотрел на меня и переспросил: «Верующий?!» — а в его удивленном взгляде читалось: из каких миров явился этот странный парень? «Да, верующий», — повторил я.

Все это было выше понимания простого постового у здания военкомата: «Подожди-ка здесь», — сказал он, зашел внутрь здания и вскоре вернулся с целой командой «ангелов-мучителей». «Ты верующий?» — спросили они. «Да». — «Ну, заходи», — и я зашел.

Комиссия проявила ко мне большое «уважение». Сначала они осмотрели меня с головы до пят, а потом начали задавать свои вопросы. Один из членов комиссии, одетый в штатское, сказал: «Ну, рассказывай: кто ты такой, откуда, кто были твои родители, а самое главное — кто твои друзья, кто твой наставник и где ты воспитывался?»

На первую часть вопроса я ответил без труда, а потом добавил, что моим наставником был отец, который к тому времени уже несколько месяцев как умер. А насчет друзей я сказал, что у меня их вообще нет. Конечно, такой ответ его насмешил: «Что ты рассказываешь нам бабушкины сказки?! Ты еще скажи, что вырос в лесу!» — но я твердо стоял на своем. Он еще какое-то время продолжал расспросы, но, видя, что ему не удается ничего из меня выжать, в конце концов замолчал.

Эстафету принял следующий участник моего допроса. «Ну, хорошо, — начал он. — Ты не хочешь ничего рассказывать. Ладно! А в армии служить-то хочешь?» — «Да, — ответил я, — потому что сказано: закон государства — и твой закон». Конечно, если бы я прямо сказал, что не желаю служить в армии, домой я бы уже, вероятнее всего, больше никогда не вернулся: в те «сладкие» годы такое пахло ссылкой в Сибирь (да и вообще — тогда нужно было не так уж много, чтобы стать ссыльным).

«Вот и отлично, — продолжал член комиссии. — Но в армии для тебя не станут делать отдельную кошерную кухню. Что же ты будешь есть?» На это я еще раз повторил, что готов служить в армии — в соответствии с принципом: «Закон государства — и твой закон».

Услышав это, спрашивающий немного смягчился. «Ну, иди домой, — сказал он мне, — и запиши со всеми подробностями свой распорядок дня. И еще напиши, хочешь ли ты служить в армии, и если хочешь, то в каких войсках».

Я пошел домой и все подробно написал, как они и просили. Написал, что хочу служить в армии, что же касается того, в каком роде войск, то это я оставляю на их усмотрение.

Несколько дней спустя я вернулся в военкомат и передал им то, что написал. Мне тут же выдали военный билет, где было указано, что призывать в армию меня не будут, но я должен каждое лето по два месяца ежедневно (после работы) посещать занятия по военной подготовке. Так я, слава Б‑гу, был освобожден от службы в армии, и следующие годы прошли более-менее спокойно.



«Аиш мекадеш…»[13]

Мне было уже 23 года — и, значит, пришла пора задуматься о шидухе. В Киеве тогда жил еврей, которого звали Мотл-хазан. Он познакомил меня с ружинским раввином р. Зейдлом, да покоится он с миром. У р. Зейдла была дочь на выданье. Я стал бывать у них дома и вроде бы пришелся им по нраву. Вскоре отец девушки стал заводить со мной конкретные разговоры на тему возможного брака…

Видя, что дело на мази, я решил написать письмо Ребе, который жил тогда в польском городе Отвоцк, и попросить его одобрения и благословения на этот шидух.

В те времена написание писем в Польшу было делом отнюдь не простым. Но надо же было получить одобрение и благословение на шидух! И я написал-таки Ребе. Однако прошло довольно долгое время, а ответ так и не пришел. Отец девушки, р. Зейдл, начал настаивать, что я должен побыстрее решать, согласен я на шидух или нет.

Это произошло на исходе святой субботы, 21 адара 5699 (12 марта 1939) года. За пару дней до этого отец девушки сказал мне, что если я согласен на шидух, то сразу же после окончания субботы мы должны сесть и написать тноим[14], а если не согласен, то мне не следует больше бывать в их доме. Не желая упускать такой благоприятной возможности (тем более что девушка была очень славная), я согласился, хотя ответ от Ребе так и не пришел.

Однако, когда я вернулся домой после подписания тноим, меня уже поджидали «ангелы-мучители». Я был арестован, что, понятное дело, расстроило этот шидух…

Так начался новый этап моей жизни.



Перевод с идиша Цви-Гирша Блиндера

Продолжение следует




[1]. Еврейская секция ВКП(б). Еврейские секции, наряду с другими национальными коммунистическими секциями, создавались для пропаганды коммунизма в среде нацменьшинств и борьбы с другими национальными идеологиями и организациями, в данном случае — с религиозными структурами, Бундом, сионистами. — Прим. ред.



[2]. Дварим, 31:12. — Здесь и далее прим. перев.



[3]. В 1898 году.



[4]. Матмид — человек, изучающий Тору с особым усердием. Овед (букв. «труженик») — хасид, поставивший основной акцент в своем служении Всевышнему на продолжительном размышлении и «горении» в молитве.



[5]. Воспитатель в ешиве.



[6]. Ответственный за учебный процесс в ешиве.



[7]. Митнагедами (идиш миснагид) назывались противники хасидизма на раннем этапе его существования. В более широком смысле термин может обозначать еврея, не принадлежащего к хасидам.



[8]. Благословение на хлеб.



[9]. Два цельных хлеба, которые должны лежать на столе перед началом каждой субботней трапезы.



[10]. Дословно — «священные сосуды». Так было принято называть еврейских «служителей культа» — раввинов, шамесов, шохетов и т. д.



[11]. Бемидбар, 22:4.



[12]. Теилим, 104:20.



[13]. «Мужчина посвящает [женщину себе в жены]» — название второй главы трактата «Кидушин» в Мишне и Талмуде, который посвящен законам обручения и бракосочетания.



[14]. Условия брачного договора.


Фотографии


Ешива «Коль Яаков» в здании московской синагоги. Стоят (справа налево): р. Й.-Л. Левин, р. Х. Кац, р. Ш. Шлифер. Сидят (справа налево) в первом ряду: неизвестный, Велвл-софер, Б.-М. Лифшиц, р. И. Шварцборд; во втором ряду: Г. Гуревич, Я. Элишевич, р. Фишман (?)



Б.-М. Лифшиц (справа). Марьина роща. 1991 год
  • Cedars
  • Cedars аватар
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 2375
  • Репутация: 21
  • Спасибо получено: 90

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 09 окт 2020 10:27 #13

Ел хорошо, воевал плохо: Маршал Жуков о Хрущеве в годы ВОВ

Маршал Жуков в своих мемуарах пишет о Хрущеве немного, но то, что он пишет, весьма интересно. Жуков приводит несколько эпизодов, произошедших во время Великой Отечественной войны, которые наглядно демонстрируют уровень военного дарования Хрущева (если только слово «дарование» здесь уместно). В сокращении привожу эти эпизоды здесь.

Во время сражения за Киев (1941г) крупные группировки советских войск оказались под угрозой окружения. Некоторые военачальники (Жуков, Шапошников, и др.) предлагали Сталину срочно отвести войска, но тот не соглашался. Почему? Жуков рассказывает:

И. В. Сталин сказал, что он только что вновь советовался с Н. С. Хрущевым и М. П. Кирпоносом [командующий Юго-Западного фронта] и те убедили его в том, что Киев пока ни при каких обстоятельствах оставлять не следует.
Чем все это в итоге кончилось, хорошо известно – Киевским котлом.

В мае 1942г. происходило сражение за Харьков. За первые несколько дней советские войска продвинулись на 25-50 км, но затем противник перешел в контрнаступление в районе Краматорска, и стал выходить во фланг войскам левого крыла Юго-Западного фронта.
Жуков рассказывает:

В середине мая я присутствовал при разговоре И. В. Сталина с командующим фронтом [маршал Тимошенко] и хорошо запомнил, что И. В. Сталин высказал серьезное опасение в отношении краматорской группировки противника.
Вечером того же дня у Верховного состоялся разговор на эту тему с членом Военного совета фронта Н. С. Хрущевым, который высказал те же соображения, что и командование Юго-Западного фронта: опасность со стороны краматорской группы преувеличена, и нет основания прекращать операцию.

К вечеру 18 мая осложнившаяся обстановка начала серьезно беспокоить исполняющего обязанности начальника Генерального штаба А. М. Василевского, и он тут же доложил Верховному о необходимости прекратить наступление наших войск и повернуть основные силы барвенковской группировки против краматорской группы противника.

Верховный, ссылаясь на доклады Военного совета Юго-Западного фронта [Никиты Хрущева] о необходимости продолжения наступления, отклонил соображения А. М. Василевского.
19 мая Военный совет Юго-Западного фронта в связи с резко осложнившейся обстановкой начал принимать меры к отражению ударов противника, но уже было поздно…

Хрущев и Тимошенко убеждали Сталина, что все под контролем, все в порядке. Сталин, не смотря на все свои опасения, поверил им. Результат – еще одно тяжелое поражение. На начальном этапе войны товарищ Сталин (с которого также нельзя снимать ответственность за случившееся) явно переоценивал таланты Хрущева, но это тема для отдельной статьи.

Спустя год Хрущев снова отличился под Харьковым. Жуков рассказывает о своей очередной встрече со Сталиным:
…Из Генштаба привезли карту с обстановкой на участках Юго-Западного и Воронежского фронтов. Направленец, ведущий обстановку по Воронежскому фронту, доложил, что там к 16 марта ситуация крайне ухудшилась. После того как бронетанковые и моторизованные части противника, наступавшие из района Краматорска, оттеснили части Юго-Западного фронта за реку Донец, создалось тяжелое положение юго-западнее Харькова.

Одновременно перешли в наступление части противника из района Полтавы и Краснограда. Н. Ф. Ватутин оттянул назад вырвавшиеся вперед части 3-й танковой армии и 69-й армии и организовал более плотные боевые порядки западнее и юго-западнее Харькова. Воронежский фронт [командующий Голиков Ф.И.] не осуществил их отвод.

— Почему Генштаб не подсказал? — спросил Верховный.
— Мы советовали,— ответил офицер.
— Генштаб должен был вмешаться в руководство фронтом,— настойчиво заметил И. В. Сталин. А затем, подумав немного, обратился ко мне:—Придется вам утром вылететь на фронт.

Тут же Верховный позвонил члену Военного совета Воронежского фронта Н. С. Хрущеву и резко отчитал его за непринятие Военным советом мер против контрударных действий противника.

Ну и последний пример.
При подготовке к битве на Курской дуге в советском командовании велись споры о том, следует ли нашим войскам встретить противника в обороне, либо нужно атаковать самим. Теперь мы знаем, что принятое в итоге решение обороняться, а не наступать, оказалось совершенно правильным. Но, как думаете, какой точки зрения в преддверии сражения придерживался Хрущев? Правильно, он считал, что нужно нанести упреждающий удар. Чем бы все кончилось, если бы к мнению Никиты прислушались и на этот раз, остается только догадываться.

В общем, весьма посредственным «полководцем» был Никита Хрущев. Впрочем, маршал Жуков америки не открыл, о некомпетентных действиях Хрущева под Киевом и под Харьковом известно широко. Можно было бы не писать о жестоких военных неудачах Хрущева (мол, старался, воевал как мог), если бы только он придя к власти не стал строить из себя супер военного, при этом обвиняя Сталина в непрофессионализме. Каков наглец, а?

И еще момент. Помните Никита Хрущев в своих мемуарах жаловался на то, что Сталин заставлял его очень много есть? Я напомню:

То были страшные обеды… Если бы знали, что это означает на деле, какие это физические нагрузки, сколько нужно было съедать и вообще потреблять того, что вредно или неприятно, лишь бы не нарушить личных отношений [со Сталиным]!..
Нам нужно было работать, а Сталин лишал нас этой возможности. Возвращались мы домой к утру…

Когда я прочитал это впервые, я подумал: ну как можно было написать такой откровенный бред? Что заставило Хрущева сделать это?
В мемуарах маршала Жуков есть две безобидные строчки, которые, похоже, дают ответ на этот вопрос:

Изрядно проголодавшись, я зашел к Н. С. Хрущеву, зная, что у него всегда можно было неплохо подкрепиться.

Ах вот оно что. Оказывается, это сам Хрущев любил поесть, и потому «всегда» таскал с собой «подкрепление», которого хватало и на других. Знаете, есть такой известный трюк в психологии. Когда человек чувствует себя виноватым за что-то, он именно в том же (в чем сам виноват) начинает винить других. Все говорит о том, что это как раз случай Хрущева. Сам усердствовал в репрессиях, сам бездарно воевал, сам чрезмерно ел – и все свои недостатки приписал Сталину, умножив их на сто.

Эх, Никита Сергеевич… Я всерьез полагаю, что хороший психотерапевт мог бы ему помочь. Но вместо кресла психотерапевта он оказался в кресле главы государства и… что было дальше вы знаете…

Источник: Жуков Г.К. Воспоминания и размышления — М.: Издательство Агентства печати Новости, 1969.



Вложения:
  • Николай
  • Николай аватар
  • на форуме
  • Moderator
  • Moderator
  • Сообщений: 151
  • Репутация: 4
  • Спасибо получено: 11

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 13 нояб 2020 19:45 #14

Принцесса (на илл.) рассказала в автобиографии о жизни африканки в нацистской Германии.



Автобиография африканской принцессы (англ. The Autobiography of an African Princess) — книга, опубликованная в 2013 году международным научным книжным издательством Palgrave Macmillan в Нью-Йорке. В ней рассказывается о ранних годах (1912—1946) жизни Фатимы Массаквы, потомка королевских семей Галлинов из Сьерра-Леоне и Либерии, о раннем детстве в Африке, учёбе в Германии и Швейцарии, а также университете в США

Предыстория

Массаква впервые приступила к рассказу о своей жизни в 1939 году, изучая социальную психологию в Университете Фиска в Нэшвилле, штат Теннесси. Китайский учёный Бингем Дай дал ей задание при подготовке одного из проектов в классе — описать свою жизнь. Профессор Марк Ханна Уоткинс, с которым она работала над лингвистическими исследованиями в 1943 году, побуждал её продолжить работу[4][5].

Книга продолжает литературную традицию описания необычных жизненных историй, повествующих о необыкновенный событиях, сопровождавших автора от детства до совершеннолетия, которые иллюстрируют годы становления личности, её самобытность, богатство и разнообразие. Автобиография африканской принцессы вышла из-под пера не одного известного литератора Африки. Она была отредактирована дочерью Фатимы Вивиан Сетон в сотрудничестве с двумя известными историками Африки — адъюнкт-профессором истории и директором африканских исследований в университете Святого Иоанна, специалистом по истории письменности и традиций в Африке Конрадом Тучером (англ. Konrad Tuchscherer) и профессором истории Университета штата Вирджиния, специалистом по истории Сьерра-Леоне Артуром Абрахамом (англ. Arthur Abraham)[6].

Когда книга была опубликована, выяснилось, что это единственный в своём роде рассказ африканской женщины о жизни, прожитой на трех континентах и описывающий всё: от взглядов инсайдеров на традиционную жизнь и общество в Африке до интенсивного расизма в других частях мира[7].

Конрад Тучер отмечает: «В книге она говорит сама за себя и в то же время в ней слышен голос африканских женщин, а также невероятные события, которые она пережила. Эта книга бросает вызов некоторым общепринятым образцам мышления. „Африканская принцесса“ отразила уникальную точку зрения и свой опыт образованной чернокожей женщины в Америке»

Содержание

Фатима Массаква задокументировала свой жизненный опыт между 1939 и 1946 годами, который она получила в Африке, Европе и Америке. Редакция и посмертная публикация автобиографии Фатимы произошла почти через семьдесят лет после того, как был завершён первоначальный вариант. Она подробно и красочно описала свои жизненные ситуации и связанные с ними переживания, включая столкновения с расизмом, сексизмом и неравным положением женщины в обществе, где доминируют мужчины, как в Африке, так и Европе, и Северной Америке[8].

Фатима прожила большую часть своей жизни за пределами страны, прежде чем она вернулась в Либерию в 1946 году. Её необыкновенная история жизни обогащена опытом специалистов, чьи знания истории, культуры и языков коренных народов Сьерра-Леоне и Либерии придают автобиографии богатую историческую и этнолингвистическую структуру, которая выделяет книгу в ряду биографий, рассказанных как история жизни. Общая мысль, проходящая через всю историю — это способность Фатимы жить полноценной жизнью, принимая, как триумфы, так и разочарования[6].

Для того чтобы книга была более доступна и для более комфортного чтения сложное и насыщенное событиями повествование разделено на три части, каждая из которых представляет решающий этап[9].

Первая часть рассказа состоит из глав с 1 по 9, которые описывают период с 1904 по 1922 годы — младенчество в южной части Сьерра-Леоне, раннее детство и подростковый возраст в Либерии. Во второй части в главах с 10 по 15 основное внимание уделяется годам с 1922 по 1936-й, где она делится своим опытом молодой африканки, жившей в Гамбурге в то время, когда её отец Момолу Массаква был генеральным консулом Либерии в Германии. Фатиме как африканской женщине пришлось смириться с суровыми реалиями расизма и сексизма в Германии, сформированных под влиянием нацистской идеологии и «арийских» расистских верований, распространённых в стране. Чувствуя, что это может привести к неприятной ситуации, с которой будет трудно справиться, друзья её отца помогли Фатиме эмигрировать в Соединённые Штаты в 1936 году. Там она получила высшее образование в Университете Фиск в Нашвилле, штат Теннесси и вновь столкнулась лицом к лицу с неравенством: Джимкроуизмом и расовой сегрегацией, которые олицетворял в то время юг. В третьей части повествования, в главах c 16 по 19-ю, речь идёт о жизни в Соединённых Штатах с 1936 по 1946 год, перед тем, как она решила возвратиться в Либерию[6].

Сильной стороной автобиографии является искренний и честный рассказ даже о самых тревожных личных переживаниях, например, таких как травма, которую Фатима получила из-за неосторожности своей мачехи, что делает книгу захватывающей и интересной. Более широкое полотно африканской культурной и этнолингвистической истории, на фоне которой идёт рассказ, богато содержанием и хорошо организовано на страницах книги. Это произошло благодаря вмешательству двух специалистов, чьи следы легко обнаружить в скрупулёзном изложении устных традиций — песнях, фольклоре, пословицах и обычаях, придающих книге особый характер: выразительность и качественное изложение. К тому же люди, очень хорошо знавшие Фатиму, существенно дополнили её рассказ[6].

Дочь Вивиан публикацией автобиографии исполнила желание своей матери — «увидеть свою историю принесённой в мир». Точно так же, как и племянник Фатимы, Ханс Дж. Массаква, журналист и бывший редактор журнала Ebony, выступивший со своей собственной публикацией под названием «Предназначение свидетеля: я выросла чёрной в нацистской Германии» (англ. Destined to Witness: Growing Up Black in Nazi Germany). Вместе с погружением в автобиографию африканской принцессы читатель совершает необыкновенное трансатлантическое путешествие из сельского городка Гендема в Сьерра-Леоне в Монровию, Европу и США. В книге перед ним проходят города: Гамбург в Германии, Женева в Швейцарии, Теннесси в Соединенных Штатах и Монровия. Во время этого путешествия местный колорит в виде истории, культуры, языка и личные ценности автора пересекаются с тёмной стороной человеческой природы, которая нашла своё выражение в сексизме и этноцентризме, а также расовом фанатизме — нацизме и Джимкроуизме


Издание автобиографии

За права на публикацию книги Фатиме пришлось выдержать юридическую битву, так как ей не возвращали рукопись после редактирования, и она подала в суд на университет, добиваясь её возврата и запрета на публикацию. В 1945 году она выиграла суд: был наложен постоянный судебный запрет в отношении профессора Уоткинса, доктора Томаса Э. Джонса, президента университета Фиск, запрещающий публиковать книгу или получать какие-либо финансовые вознаграждения от любой публикации. Массаква считала, что рукопись не хотели возвращать, поскольку надеялись, что она не сможет отстоять свои права.

После смерти Массаквы, Конрад Тучер, специалист по истории и африканскому языку из Университета Св. Иоанна случайно обнаружил микрофильм с жизнеописанием Фатимы во время одного из своих исследований и счёл его свидетельством того, что литературная автобиографическая традиция существует не только среди африканцев-мужчин, но и среди женщин. Историк разыскал единственную дочь Массаквы — Вивиан Сетон, проживающую в Мэриленде и сказал ей, что хочет принять участие в публикации автобиографии Фатимы. Над книгой также работал историк из Университета штата Вирджиния Артур Абрахам, помогая расшифровывать и переводить оригинальный текст. Поиски издателя, по словам Тучера, были самой сложной частью процесса, так как многие, включая академические издания, хотели переписать некоторые части книги[4].

Сочинения и заметки Массаквы были отредактированы и опубликованы в 2013 году как «Автобиография африканской принцессы»[26]. Книга была положительно воспринята критиками. .
Вложения:
  • Cedars
  • Cedars аватар
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 2375
  • Репутация: 21
  • Спасибо получено: 90

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

О чем рассказали мемуары.. 14 нояб 2020 15:39 #15

украинцы в дневниках партизанских командиров

Приводится по источнику: Партизанская война на Украине. Дневники командиров партизанских отрядов и соединений. 1941 – 1944 - М.: ЗАО Издательство Центрполиграф, 2010. – 670 с.

Сидор Артемьевич Ковпак (с. 57), ориентировочно 3 – 5 июля 1943 г.

«... Ответы пленных мельниковцев. Как образовалась банда мельниковцев? С приходом немцев все кулачье вступило в украинскую полицию, потому что можно было грабить евреев. Награбленное у евреев барахло было продано и пропито.

Время идет, евреи перебиты, жрать, пить надо, но за что?

Немцы посадили полицию на паек – 500 гр[аммов] хлеба, прижали, стали бить. Полиции это не понравилось. Она бежит в лес, организуется в банды (рой, чета, сотня, курень, полк) – и нападают на невооруженных поляков. Жгут села, убивают и режут народ, забирают хлеб, мясо, сало и все имеющиеся продукты и тикают в курень (в лес). Нажруться и спят. Ходят панами, чего еще?

(Сало з салом їв, на соломі спав, зубами чухався.) Идеи? Самостийна Украина? Да это только «политика».

Бульбовцы говорят, что их идею взагали передовые, а бандеровцы говорят, что их; а мельниковцы говорят: пошли вы все к «ебени матери» - наши [идеи] самостийнийшие.

Мельниковцы имеют на вооружении 1- 45-мм пушку, 20 р[учных] п[улеметов], 3 ст[анковых] пул[емета], до 30 тыс. патронов, 2 миномета и около 260 чел[овек]. Командир – Часнык, помощник – Мяснык, в общем, собрались Иван Гимно да Семен Залупа...»


А вот тоже самое, но в изложении Семена Васильевича Руднева (с. 115 – 116), запсиь от 5 июля 1943 г.

«... По рассказам этих товарищей (советских военнопленных, насильно мобилизованных националистами и отпущенных по требованию партизан – прим. nazar_rus) теперь ясна картина шантажа и подлости националистов.

В начале войны подпольные организации националистов, воспользовавшись шляпством наших советских и партийных органов, а многие секретари сельсоветов западных областей были заядлые националисты, и при эвакуации населения в глубь страны эти секретари с[ель]с[оветов], националисты, составляли списки каждого села, якобы на эвакуацию в глубь СССР. Эти списки пред[седатели] сельсоветов, а кое-где и райисполкомы, заверяли и ставили печати; конечно, никто из населения не эвакуировался, а списки остались у националистов, а когда немцы заняли Западную Украину, националисты, на этих заверенных соворганами списках, сделали надпись: список жителей такого-то села, подлежащих выселению в Сибирь. После чего приходят в села и говорят: вас советская власть хотела всех отправить в страшную холодную Сибирь, а немцы вас бьют. Мы, украинские националисты, против немцев и Москвы – за самостийную соборную Украинскую державу, и такая афера имела исключительно большое значение на влияние националистов на темное крестьянство западных областей. Эти же пленные рассказывают – костяком и основой повстанческой Украинской армии являются полицейские западных областей. После занятия немцами западных областей Украины кулаки и репрессированные элементы пошли в полицию, которая грабила и убивала еврейские семьи, и этим грабежом жили, а когда немцы посадили их на паек, вся эта черносотенная сволочь, которой руководили националисты, забрала данное немцами оружие и ушла в леса. Здесь они объединялись по сотням и первой своей задачей поставили объявить беспощадную резню всему польскому населению. Началась страшная резня, в целых селах, районах польское население самым зверским образом убивалось, причем зверски мучили и убивали детей, женщин и стариков, а все постройки предавали огню. Несомненно, что немецкая охранка здесь в этой национальной резне [сыграла] главную роль. Постепенно их масштабы стали расширяться. Они в каждом селе составили списки всех мужчин с 1895 до 1923 [года] рождения и объявили их мобилизованными, т.е., если он не имеет оружия, то считается бойцом Укр[аинской] повст[анческой] армии и работает дома; то[т] же украинец, кто против этого, ночью берется из хаты и бесследно исчезает. Всех наших военно пленных, независимо какой национальности, насильно мобилизуют и, если не хочет или подозрителен – немедленно убивают. Таким образом, каждый район имеет свои табора, где сотни две или три войск вооружены процентов на 60, а безоружные, как резерв, сидят дома. Территория разбита на кущи, районы, где сидят агитаторы кущевые и районные. Но в некоторых районах есть и бандеровцы, и мельниковцы. Народ не воинственный. Только интеллигенция и кулачество еще кое-как дерется, а остальная масса при шквале огня разбегается. Воины из них хреновые, а хлопот причиняют много...»
  • Cedars
  • Cedars аватар
  • на форуме
  • Administrator
  • Administrator
  • Сообщений: 2375
  • Репутация: 21
  • Спасибо получено: 90

Пожалуйста Войти или Регистрация, чтобы присоединиться к беседе.

  • Страница:
  • 1
  • 2

Креативное рекламное агентство и издательское бюро, кадровое агентство МаркетСтудия © 1995-2020 г
Алзамай | Ангарск | Байкальск | Бирюсинск | Бодайбо | Братск | Вихоревка | Железногорск-Илимский | Зима | Иркутск | Киренск | Нижнеудинск | Саянск | Свирск | Слюдянка | Тайшет | Тулун | Усолье-Сибирское | Усть-Илимск | Усть-Кут | Черемхово | Шелехов
Контактный тел: +7.902.5198658 или 8 (39535) 2-66-58, email: info@market-studio.com Телефон бухгалтерии +7.950.11885188


Правила пользования и конфиденциальность | Обратная связь | Телефонный справочник предприятий Усть-Илимска | Электронный справочник предприятий Усть-Илимска (скачать) | Карта сайта

Наш сайт собирает cookies и другие метаданные, чтобы лучше взаимодействовать с вами. Продолжая просмотр страниц сайта, вы соглашаетесь с этим.

Реклама от Mаinlink.ру

Реклама от Market-Studio.com

Предложение для страховых компаний


Одной из основных проблем, с которыми сталкиваются страховые компании, является донесение информации о видах страхования до потенциального клиента наилучшим образом. Ведь клиент, после прослушивания речи страхового агента, пойдёт «переваривать» услышанную информацию, советоваться с родственниками и знакомыми. Естественно, что часть информации он забудет, перепутает. А иногда и слушать не захочет, т.к побоится, что его тут же «разведут на деньги». А так как в наличии имеется поголовная страховая безграмотность, многие просто бояться попасть впросак.

Кроме того, если клиент и определится со страховкой, то часто ему необходимо будет объяснить своё решение «застраховаться» родным. Сумеет ли он аргументировано ответить на все их вопросы и возражения? Доказать свою правоту в том, что он выбрал именно тот страховой тариф и именно ту страховую компанию?

Рекламное агентство МаркетСтудия предлагает проверенное решение!
Время создания страницы: 0.434 секунд