Телефон МаркетСтудии: +7 (902) 5198658

КАЛЕНДАРНО-ОБРЯДОВАЯ КУЛЬТУРА РУССКИХ СТАРОЖИЛОВ ПРИАНГАРЬЯ (по материалам фольклорно-этнографических экспедиций 1980 -2007 гг.)

В период  с 1980 г по 2007 гг. проводились многочисленные  фольклорно-этнографические экспедиция в селениях Усть-Илимского района Иркутской области: Бадарма, Невон, Кеуль, Тушама, Ершово, Подъеланка, Туба, Седаново и др., Как показывают собранные материалы, календарно-обрядовые традиции русских старожилов Приангарского края отмечены хорошей сохранностью, в них отражены элементы древней культуры восточных славян. Самые значительные древние аграрные празднества были приурочены к четырем основным солнечным фазам: зимнему и летнему солнцестоянию (22 декабря и 22 июня), к весеннему и осеннему равноденствию (22 марта и 22 сентября). Это свидетельствует о том, что в основе календарно-обрядовых комплексов, отмеченных у русских старожилов Приангарья, лежат солярные представления (представления, связанные с культом Солнца). Календарно-обрядовый фольклор теснейшим образом связан с земледелием, имеет трудовую аграрную основу.


ОБРЯДОВЫЙ КОМПЛЕКС МАСЛЕНИЦЫ


Самый длительный по времени период календарной обрядности в рассказах ангарских старожилов – весенне-летний. На начало этого периода приходилась древняя языческая Масленица. Она проводилась всегда в дни весеннего равноденствия (22-24 марта) и представляла собой «тризну» «по умершей зиме-стуже» и «радостные игрища» «в ознаменование воскресения света-тепла весеннего». В устных рассказах ангарских старожилов Масленица предстает как праздник, позволяющий пережить целую гамму сменяющих друг друга эмоциональных состояний. Согласно семантике повествований, своеобразие психологического восприятия этого праздника во многом было обусловлено тем, что он предшествовал Великому посту. Масленица позволяла «выплеснуть» буйный разгул веселья, резко сменяемый затем периодом сдержанной, размеренной жизни, эмоциональной подготовкой к которому был завершающий праздник Прощеный день, когда достигалось особое отдохновение души, облегчающие вхождение в состояние покаяния.

В рассказах о Масленице отмечается своеобразие ритуальной пищи, описываются свойственные именно этому празднику формы увеселений, а также обряд «прощания» (прощения), совершаемый в «Прощеное воскресенье». Пронаблюдаем за раскрытием названных сюжетных тем и постараемся выявить тем самым народное отношение к элементам данного обрядового комплекса.

В рассказах о Масленице отражается традиционное представление сельских жителей о культуре питания, предписываемой народным календарем и православной церковью. Для Масленицы характерно было обилие «масляной» пищи, которая по окончании праздника резко сменялась пищей постной («Раньше уж на Масленке мясо не ели. Рыбу ели, там каши разные, кисели, блины пекли. <...> Масляно-то ели, а вот мясо, мясного уже не ели»; «Блины всю неделю раньше стряпали, вот всю неделю каждо утро – блины».

У каждого праздника были свои неповторимые формы увеселений. В этом смысле каждый праздник был уникален. Многим старожилам Масленица помнится прежде всего катанием на конях и бегами.

Образ коня присутствует почти во всех повествованиях о Масленице. Глубинная семантика этого образа раскрывается при учете разноаспектной значимости коня в жизни крестьянина, ведущего натуральное хозяйство. От коня-кормильца зависел во многом достаток каждого крестьянского хозяйства. Вид коня всегда свидетельствовал об уровне благополучия семьи (об ее материальном достатке и духовном ладе). Каждый хозяин стремился не только справно содержать коня, но и заботился об его внешнем виде. Конь украшался в любой праздник, связанный с выездом (традиционное гощение у родственников в соседней деревне, когда там проходил престольный праздник; во время свадьбы – конь был первым украшением свадебного поезда), но своего апогея любование конем достигало в Масленицу. Внешний вид коня, его выправка и поступь становились мерилом достоинства хозяина. Наступление Масленицы сопровождалось началом негласного соревнования: чей конь лучше.

Чаще всего усть-илимские рассказы о Масленице начинаются именно с описания катания на конях: «Дак чё же в Масленицу – и гуляли, и праздновали, и катались большинство. Запрягут и парами, и тройками, и катают детишек, и больши катались, и верховые катались. Масленка – она как для этого. В день проводов ведь тоже катаются. Бега делают и всё». В рассказах передается всеобщее увлечение катанием на конях. Участниками увеселения были все. Принято было посещать окрестные села. Жители ангарских деревень могли ехать навстречу друг другу.

Катание на конях к 20-30-м гг. (т.е. к последним годам «единоличной» жизни) полностью утратило ритуальное значение. Лишь в одном из рассказов отмечается, что сельчане катались с чучелом: «Катались на конях. <...> Катались везде, и по Ангаре, весь день катались. Весь народ собирался. Сделают чучело из веток, натянут тряпками. Ездят, ездят, потом сожгут». Однако и в данном случае катание на конях воспринималось как «светское» увеселение, которое завораживало стихией всеобщего движения, красотой, зрелищностью. В рассказах особо выделяется красота внешнего вида коней, упряжи, кошевок: «Проводы зимы – Масленка. Ой, запрягут этих лошадей, разукрасят их как красиво! Кто на кошёвочках, кто на чем. Ой, красиво, красиво. А кошёвки какие красивые были!». В центре повествования многих рассказах оказывается образ разукрашенного коня во время праздничного выезда. Описание детализировано, и в то же время конь изображается не статично, а в движении. В рассказе создается не только зрительный образ (и при этом описываются оттенки цвета, возникающие под воздействием солнечных лучей), но передается и звук, который сопровождает ход коня: «А сбруя-то кака! Конь-то идёт, а эти концы еще и брякают. А сбруя как золотая! С кистями большими, кисти». Конь прекрасен не только своими украшениями, но и своим здоровым видом. Коня холили, обихаживали. В конце описания рассказчица замечает: «А лошади красивые, откормленные».

Чувство восхищения конем передается многими исполнителями: «И каждый один перед одним – лучшего держать, чтоб пробежать, и выходкой, и красотой, и одеть его. Раньше же знаете каку сбрую оденут, с таким поднавесом идёт, дак о-ё-ё-ё-ёй! То под белый цвет, пуговишный, под серебро он – в особенности он на вороных конях, чёрных – блестит. То опеть это – эти вот латуневые, всяки-всяки». В приведенном фрагменте раскрывается народная эстетика цветообраза, учитывающая особое сочетание цвета сбруи и металлических украшений с мастью коня.

Ощущение любования конями передается также в некоторых рассказах приангарских старожилов: «Масленку катали. Какие тройки запрягали! Что по речке-то делали! А кони какие были, любы. <...> Гриву заплетут, украсят лентами... На тройках катались в Масленицу». Впечатление от красоты катания на конях усилено в этом рассказе открытым сравнением с тем, как сейчас обращаются с лошадьми: («А теперь кто за лошадями ходит?.. Ему чё?».

Популярности катания на конях как своего рода увеселения способствовала атмосфера соревнования. Удивительно точно состояние эмоционального возбуждения, азарта, доброго соперничества, охватывавшее участников этого масленичного действа, описано так: «А Масленицу... Это всю неделю без мала на конях летат. Там и в санях, и парами, и в кошевах, и самых лучших коней. Летают один перед однём. И семьи возят на прогулку. Вот это была Масленка <...>. Парой запрягут... вот он и летит».

Как и всякое традиционное увеселение, катание на конях было занятием всеобщим, никто не оставался к нему безучастным. («Кони изряженные были, с колоколами. Народу на вулицах – вуйма!»). На конях в Масленицу катались не только взрослые, но и дети. Как отмечают рассказчики, для детей предусмотрительно запрягали смирную старую лошадь, которая «не сбросит никого и привезёт прямо во двор, когда ему надоест». «А где ребятишек садят на сани, да таких маленьких возют-катают. Стару кобылу запрягут. Боязно на молодых-то. Растеряшь. Катают-возят в Масленку».

Ребятишки могли кататься и «верхами». Подготовка к масленичному катанию становилась для многих ребят первым опытом обучения езде на лошади. В ряде рассказов повествуется о том, как мальчишки под руководством родителей объезжали жеребят. Тренировки начинались за неделю до праздника. В традиционной системе обучения все было взвешено и продумано; обучение было устроено так, чтобы ребенок не получил травму и добился желаемого результата. Именно эти элементы народной педагогики выделяет рассказчик: «Ну, сперва поймают, заведут, ну, по-нашему назывался сумет, в сугроб снега, чтобы – упал ребёнок – так чтоб не больно. Вот на этом, значит, на сумете содят мальчишку на жеребёнка. На большой лошади берёт сам родитель повод этого жеребёнка и начинает приучать. Ну, он сбивает. Что ж, молоденький, щекотливый, как говорят, жеребёнок. Сбивает его, на дыбы прискакивает. Ну, смотришь, несколько раз уронит. А что ж, ангарцы здесь народ отчаянный: упадёт раз, – снова залазит, садится. И не попускатся до тех пор, пока не усидит. В конце концов усиживает».

Жеребят украшали, как и взрослых лошадей («Вот ребятишки, где верхами на маленьких конях, ленточки привяжут-ка»). «Верхами» катались мальчики на жеребятах, повторяя как бы в миниатюре праздничные забавы взрослых; верхом гарцевали парни. Состояние всеобщей увлеченности верховой ездой передается во многих рассказах через сравнение: «Масленку, значит, с четверга начинает вот молодёжь, ребята подготовят эти кони молодых, подладят им хвостики, всё подрежат. Начинают кататься, дак в деревне-то как армия, три дня ездят, всё Масленку».

Наряду с катанием на конях захватывающим увеселением было катание с гор. Именно об этом вспоминают старожилы: «А Масленка – это всё на катушках катались. На катушке – с сопочки, ну так – с бугра крутого. И на конях. И бега бегали». Эти же забавы перечисляет П.И. Пономарева, из них складывается в ее восприятии образ праздника: «На Масленицу на конях катались. Коней запрягут и ездят катаются. Затащат куды-нибудь на гору сани большие, конские, там уже кто как попадёт. Беги были». Образ масленичного гуляния связан в народном сознании прежде всего с катанием: «В Масленку-то так-то не играли, а каталися. На конях ездили, а мы вот, девчонки-то, дак на санках каталися <...>. Ой, Масленка – только каталися, Паска – на качелях качалися».

Если катание было забавой, в которой так или иначе участвовали все от мала до велика, то бега были формой «энергичного действия» для одних и увлекательным зрелищем для других. Во время бегов в полной мере демонстрировалось искусство езды на коне, и дух соревнования, который царил на празднике, проявлялся здесь в виде открытого состязания.

Участвовать в бегах могли все желающие, кто был уверен в своей силе и ловкости и имел хорошего бегунца. Бегам предшествовала длительная и серьезная подготовка: бегунца надо было вырастить, выкормить, выучить. В рассказах нашли отражение все элементы традиционного состязания. Перед бегами заключался сговор. Сговариваться могли друг с другом сами участники бегов («Вот, допустим, у кого-нибудь в селе хороший жеребец, вот – у второго. Сговариваются, по сколько там рублей, бежать. Ну, по 10, по 15 рублей. Котора впереди, – тому деньги»).

Бега устраивались обычно в последний день Масленицы, в Прощеный день. В некоторых рассказах бега представлены как бы «изнутри» (то с позиции всадника, то с позиции зрителя). Это ощущение усиливается описанием всадника в момент бега: «Без сёдел. Даже тоненькие штаны, рубашка, уши перевяжешь, шапки нет – ведь он бежит, сколь мочи. Там каки-то минуты. Который конь-то разбежится, дак в силе-то, – его удержать-то не могут. Ежли наш бегунец, так он сразу – до дому. Его удержать не могут, он так разбежался».

Такое зрелище никого не могло оставить равнодушным («Потом вот место тако выберут... Ой, весь народ туда и едет! С утра. И вот потом они их оттулева – с меты и до меты. Там вот намечено: на этом краю мета – и там. А народ всё на серёдке стоит или на конце, куда оне бегут»). Рассказчики отмечают всеобщую увлеченность игрищем: «А народ-то туды собиратся,  все  едут, любуются игрищами-то. Лошади украшены, народ – разнаряженный».

В описании самого театрализованного действа ярко проявляется мотив всеобщего участия в празднике. Рассказчик неоднократно акцентирует внимание на том, что в сферу игрища так или иначе вовлекались все жители села. Всё общество собиралось на традиционном месте за деревней для наблюдения вначале – за бегами, а затем – за развертыванием импровизированного представления: «А вот уже с обеда, в четверг, выезжают на эти на гули, на участок, по речке. Там эти бега, значит, бегунцы бегут. Завозят народ весь: старый и малый, только остаются те, пелёнишние дети, те, которых уж нельзя, заморозют, да старые старики, – он уж дряхлый, его повезёшь, а – холодно ему. А то все: пожилые, да вот в нашем возрасте, -- все там. Всё. Веселье». В кульминационный момент, когда «городничин» стремился уйти от погони, сила эмоционального возбуждения достигала своей высшей степени: «Тут же все, движимое и недвижимое, за этим городничиным бегут. Оттуда всё снимается, все в деревню бегут. Целой деревней бегут, представляете?!».

Весь рассказ направлен на то, чтобы передать особое состояние безудержного веселья, которое одновременно овладевало всеми жителями села, «сопереживалось» ими. Собственно, внимание рассказчика сосредоточено на способности праздничного действа обладать значением определенного «эталона» эмоционального поведения», позволяющего коллективно пережить состояние радости, врачующей душу.

Завершалась Масленица обычаями Прощёного дня. В рассказах отмечается посещение в этот день кладбища («На кладбище ходили в этот Прощёный день, к родным на покой, к могилке, кланялись там...»). «Прощались» (просили прощения за нанесенные в течение года обиды, неосторожное, колкое слово, за допущенную бестактность и т.д.) также с родственниками. В рассказах описывается сам ритуал «прощания»: «Просто вот прощаются. И так поклонятся друг другу, по рукам, поцалуют ишо родные-то, аха. И всё». «Ходят, прошаются, друг другу в ноги кланялись». Младшие должны были посетить старших: «Я молода, я, значит, с мужем еду к имя вот. Не оне ко мне едут, а я еду к имя».  «Прощались» не только с родственниками, но и с соседями, а порой – и со всем сельским «миром», при этом так же младшие шли на поклон к старшим. Посещение молодежью каждого дома и совершение ритуала «прощания» с хозяевами было занятием очень приятным: в каждом доме гостей ждало щедрое угощение («Вот еще что было. На Прощёный день на катушке катаются. Вот уже темняться начинает, так все с катушки этой прямо идут. С краю деревни, сразу заходят в крайний дом. Заходят – столы накрыты»). Рассказчик подчеркивает обязательность посещения каждого дома: «Поели и – во второй дом, в третий. Всю деревню так пройдут, с краю – всю деревню. На выселке там тридцать домов было. Обязательно». На протяжении всего рассказа сохраняется эпический, объективный тип повествования от третьего лица, но само наличие подробностей описания ритуального обхода дворов, выделение образа крайнего дома, «подготовленного» к приему гостей, позволяет заключить, что рассказчик ведет повествование, осознавая ценность данной традиции как гармоничной формы общения между поколениями, как способа выражения почтения по отношению к старшим.

Глубокий этический смысл обычая «прощания» раскрывается в рассказах, записанных в пос. Кеуле. В структурном отношении эти повествования сочетают в себе элементы описания и рассуждения. Описание ритуала «прощания» в рассказах приводится трижды. В первый раз оно дается с информативной целью. Рассказчики описывают локальный вариант совершения обряда, согласно которому младшие должны были поклониться старшим в ноги земным поклоном. Другие два описания ритуала приводятся с целью сделать «очевидным» для слушателя сокровенный нравственный смысл обряда. Во второй раз обряд описывается так, чтобы слушатели могли представить себя в роли его участников. Особое внимание  уделяется раскрытию духовного значения земного поклона: «Если я тебе в ноги поклонилась, тут хочешь не хочешь, ты должна простить... Я тебе земной поклон сделала. Подошёл: «Прости меня, тётушка! Поклонись ей вот так земным поклоном в ноги и поцелуй её. Это обязательно». И третье описание ритуала – это эпизод-«иллюстрация», в котором «наглядно» изображается совершение обряда рассказчицей и ее мужем. При этом показано, как обряд, исполнявшийся порой в полушутливой форме, оказывал благотворное воздействие на взаимоотношения супругов.

Духовная значимость обряда раскрывается и в лирических размышлениях. Рассказчица акцентирует внимание на состоянии покаяния и нравственного очищения, переживаемом во время совершения ритуала: «Это вот какой-то день страстный был, что обязательно надо было прощения попросить. Вроде дальше опеть год жить, чтобы эти все уже грехи смылись, что ты за год нагрешил. Може, поругалися, може, и как я тебя обидела, так вот – нужно покаяться. Это везде обычай такой был».

Описание Прощеного дня содержится во многих повествованиях сибирских старожилов, что свидетельствует об осознании ими духовной значимости обряда «прощания».


Обcудить на форуме (комментариев 0).

Комментарии   

# RE: Материалы фольклорно-этно графических экспедиций 1980-2007 гг.Market-Studio 24.12.2015 12:14
Научные исследования: Хохлы – это русские, которые приехали из Белоруссии

Экспедиция была проведена при финансовой поддержке
РГНФ, проект № 05-01-90102а/Б

Каждый год студенты историки выезжают на этнографическую практику. У руководителей (в этом году на кафедре этнографии было организовано 5 отрядов, соответственно, и руководителей было пять), которые годами ездят в экспедиции, как в калейдоскопе сливаются в пеструю картину села, люди, жизненные истории… Но поездка этого года в село Поречье Муромцевского района Омской области была уникальной – мы попали в особый мир, где все другое: и природа, и люди.

Вы думаете, что Омская область плоская? Дорога в Поречье после Муромцево стала нырять вверх–вниз, скатываясь к маленьким речушкам и поднимаясь от них в гору. На самой высокой точке подъема можно понять, что чувствуют полководцы, которых художники привычно изображают с подзорной трубой и на холме: весь мир у твоих ног.

В 90-е годы XX века в Поречье построили асфальтированну ю дорогу, так что мы добирались туда с комфортом. А местные жители еще помнят, как раньше ездили: дорога в грязи по колено, через речки, маленькие только с холма, мосточек в две дощечки, а на пазике такой ас, что Шумахер кажется мальчишкой. Застревать в дороге нельзя – только до трассы Муромцево–Седел ьниково от Поречья считается около 30 километров, а на всей этой дороге только одна деревня – Игоревка.

Вот в эти-то места, красивые, дальние, малозаселенные, пришли в конце XIX века крестьяне из Белоруссии. Сначала было трудно – место им нарезал землемер неудобное, без воды, ближайшее жилье в 18 километрах, а чуть ближе татарский аул – Инцисс. Татар никто не знал, но на всякий случай боялись… Постепенно все наладилось: нашли место поудобнее, где и сейчас Поречье стоит, построили первые дома, бабы перестали в соседнее село Нагорное ходить печь хлеб. И с татарами подружились. К революции обжились настолько, что безлошадных не было, дома стали ставить, друг перед другом хвастая. Вокруг села появились бесчисленные хутора и деревушки.
Первые поселенцы – братья Барчевские – в 1920-х гг. построили дом: в два этажа, в центре села! Второго такого не было. И вот за этот дом, потому что больше ничем семья от прочих не отличалась, и раскулачили их. Основатель Поречья Василий Барчевский и его сын Лука были отправлены на Васюган. Еще один сын Василия – Гаврила – в ночь раскулачивания тайно бежал из села, жил потом в Барабе.

Но жизнь в Поречье продолжалась: в доме Барчевских устроили школу, постепенно (ой, как постепенно – только после войны!) появились в селе радио, электричество, трактор. К 80-м годам село преобразилось – для школы построили современное здание, работали магазины, детский сад, ФАП. Колхоз стал богатым, местные жители вспоминают, что за лето в 80-е годы можно было на легковой автомобиль заработать!

Но во все эти годы село и сохранившиеся в годы «укрупнения деревень» Игоревка и Алексеевка были особым миром – с особой культурой и говором, пристрастием к картофелю и березовице (это квас из березового сока), необычными обрядами и коллективными праздниками. В конце 1950-х годов в село приехала молодая учительница истории, родом она была из недалекого, но совсем на Поречье непохожего старинного села Бергамак. «Да вы же белорусы!» – объясняла она детям в школе. И чтобы доказать, что Поречье – это сибирская Белоруссия, стала рассказывать о тех местах, что покинули когда-то предки поречан. «Нина Федоровна Баньковская – вот кто у нас традиции хранил. И Белоруссию я полюбила после ее рассказов, интересоваться ею стала», – так рассказывают ее бывшие ученики, сегодня и сами хранители традиций, бабушки и дедушки подрастающих поречан.
Жители окрестных сел зовут пореченцев, и игоревцев, и алексеевцев хохлами – за особенности говора, слышимые до сих пор. А сами они себя считают русскими, хотя и на хохлов не обижаются. Вот и получается, что хохлы – это русские, которые приехали из Белоруссии…

М. Бережнова,
доцент кафедры этнографии
и музееведения

Заметка опубликована в газете "Омский университет". - 2006. - № 32. - 8 декабря 2006 г.





источник: http://ethnography.omskreg.ru/page.php?id=990
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать

Поиск по сайту

В то время на форуме...

Реклама от Market-Studio.com

Разработка и сопровождение сайтов / форумов / интернет магазинов. .
Обучение вашего персонала работе с собственным сайтом или форумом

Справки по телефону +7.902.5198658
http://www.market-studio.com/

Реклама от Market-Studio.com

Хотите выгодно застраховать свою недвижимость или имущество?
Ваш страховой агент в Усть-Илимске и Усть-Илимском районе
Страхование имущества и недвижимости физических и юридических лиц.
Справки по тел: +7.902.76-28-760