Позвонить в МаркетСтудию: +7 (902) 5198658

КАЛЕНДАРНО-ОБРЯДОВАЯ КУЛЬТУРА РУССКИХ СТАРОЖИЛОВ ПРИАНГАРЬЯ (по материалам фольклорно-этнографических экспедиций 1980 -2007 гг.)

В период  с 1980 г по 2007 гг. проводились многочисленные  фольклорно-этнографические экспедиция в селениях Усть-Илимского района Иркутской области: Бадарма, Невон, Кеуль, Тушама, Ершово, Подъеланка, Туба, Седаново и др., Как показывают собранные материалы, календарно-обрядовые традиции русских старожилов Приангарского края отмечены хорошей сохранностью, в них отражены элементы древней культуры восточных славян. Самые значительные древние аграрные празднества были приурочены к четырем основным солнечным фазам: зимнему и летнему солнцестоянию (22 декабря и 22 июня), к весеннему и осеннему равноденствию (22 марта и 22 сентября). Это свидетельствует о том, что в основе календарно-обрядовых комплексов, отмеченных у русских старожилов Приангарья, лежат солярные представления (представления, связанные с культом Солнца). Календарно-обрядовый фольклор теснейшим образом связан с земледелием, имеет трудовую аграрную основу.


ОБРЯДОВЫЙ КОМПЛЕКС МАСЛЕНИЦЫ


Самый длительный по времени период календарной обрядности в рассказах ангарских старожилов – весенне-летний. На начало этого периода приходилась древняя языческая Масленица. Она проводилась всегда в дни весеннего равноденствия (22-24 марта) и представляла собой «тризну» «по умершей зиме-стуже» и «радостные игрища» «в ознаменование воскресения света-тепла весеннего». В устных рассказах ангарских старожилов Масленица предстает как праздник, позволяющий пережить целую гамму сменяющих друг друга эмоциональных состояний. Согласно семантике повествований, своеобразие психологического восприятия этого праздника во многом было обусловлено тем, что он предшествовал Великому посту. Масленица позволяла «выплеснуть» буйный разгул веселья, резко сменяемый затем периодом сдержанной, размеренной жизни, эмоциональной подготовкой к которому был завершающий праздник Прощеный день, когда достигалось особое отдохновение души, облегчающие вхождение в состояние покаяния.

В рассказах о Масленице отмечается своеобразие ритуальной пищи, описываются свойственные именно этому празднику формы увеселений, а также обряд «прощания» (прощения), совершаемый в «Прощеное воскресенье». Пронаблюдаем за раскрытием названных сюжетных тем и постараемся выявить тем самым народное отношение к элементам данного обрядового комплекса.

В рассказах о Масленице отражается традиционное представление сельских жителей о культуре питания, предписываемой народным календарем и православной церковью. Для Масленицы характерно было обилие «масляной» пищи, которая по окончании праздника резко сменялась пищей постной («Раньше уж на Масленке мясо не ели. Рыбу ели, там каши разные, кисели, блины пекли. <...> Масляно-то ели, а вот мясо, мясного уже не ели»; «Блины всю неделю раньше стряпали, вот всю неделю каждо утро – блины».

У каждого праздника были свои неповторимые формы увеселений. В этом смысле каждый праздник был уникален. Многим старожилам Масленица помнится прежде всего катанием на конях и бегами.

Образ коня присутствует почти во всех повествованиях о Масленице. Глубинная семантика этого образа раскрывается при учете разноаспектной значимости коня в жизни крестьянина, ведущего натуральное хозяйство. От коня-кормильца зависел во многом достаток каждого крестьянского хозяйства. Вид коня всегда свидетельствовал об уровне благополучия семьи (об ее материальном достатке и духовном ладе). Каждый хозяин стремился не только справно содержать коня, но и заботился об его внешнем виде. Конь украшался в любой праздник, связанный с выездом (традиционное гощение у родственников в соседней деревне, когда там проходил престольный праздник; во время свадьбы – конь был первым украшением свадебного поезда), но своего апогея любование конем достигало в Масленицу. Внешний вид коня, его выправка и поступь становились мерилом достоинства хозяина. Наступление Масленицы сопровождалось началом негласного соревнования: чей конь лучше.

Чаще всего усть-илимские рассказы о Масленице начинаются именно с описания катания на конях: «Дак чё же в Масленицу – и гуляли, и праздновали, и катались большинство. Запрягут и парами, и тройками, и катают детишек, и больши катались, и верховые катались. Масленка – она как для этого. В день проводов ведь тоже катаются. Бега делают и всё». В рассказах передается всеобщее увлечение катанием на конях. Участниками увеселения были все. Принято было посещать окрестные села. Жители ангарских деревень могли ехать навстречу друг другу.

Катание на конях к 20-30-м гг. (т.е. к последним годам «единоличной» жизни) полностью утратило ритуальное значение. Лишь в одном из рассказов отмечается, что сельчане катались с чучелом: «Катались на конях. <...> Катались везде, и по Ангаре, весь день катались. Весь народ собирался. Сделают чучело из веток, натянут тряпками. Ездят, ездят, потом сожгут». Однако и в данном случае катание на конях воспринималось как «светское» увеселение, которое завораживало стихией всеобщего движения, красотой, зрелищностью. В рассказах особо выделяется красота внешнего вида коней, упряжи, кошевок: «Проводы зимы – Масленка. Ой, запрягут этих лошадей, разукрасят их как красиво! Кто на кошёвочках, кто на чем. Ой, красиво, красиво. А кошёвки какие красивые были!». В центре повествования многих рассказах оказывается образ разукрашенного коня во время праздничного выезда. Описание детализировано, и в то же время конь изображается не статично, а в движении. В рассказе создается не только зрительный образ (и при этом описываются оттенки цвета, возникающие под воздействием солнечных лучей), но передается и звук, который сопровождает ход коня: «А сбруя-то кака! Конь-то идёт, а эти концы еще и брякают. А сбруя как золотая! С кистями большими, кисти». Конь прекрасен не только своими украшениями, но и своим здоровым видом. Коня холили, обихаживали. В конце описания рассказчица замечает: «А лошади красивые, откормленные».

Чувство восхищения конем передается многими исполнителями: «И каждый один перед одним – лучшего держать, чтоб пробежать, и выходкой, и красотой, и одеть его. Раньше же знаете каку сбрую оденут, с таким поднавесом идёт, дак о-ё-ё-ё-ёй! То под белый цвет, пуговишный, под серебро он – в особенности он на вороных конях, чёрных – блестит. То опеть это – эти вот латуневые, всяки-всяки». В приведенном фрагменте раскрывается народная эстетика цветообраза, учитывающая особое сочетание цвета сбруи и металлических украшений с мастью коня.

Ощущение любования конями передается также в некоторых рассказах приангарских старожилов: «Масленку катали. Какие тройки запрягали! Что по речке-то делали! А кони какие были, любы. <...> Гриву заплетут, украсят лентами... На тройках катались в Масленицу». Впечатление от красоты катания на конях усилено в этом рассказе открытым сравнением с тем, как сейчас обращаются с лошадьми: («А теперь кто за лошадями ходит?.. Ему чё?».

Популярности катания на конях как своего рода увеселения способствовала атмосфера соревнования. Удивительно точно состояние эмоционального возбуждения, азарта, доброго соперничества, охватывавшее участников этого масленичного действа, описано так: «А Масленицу... Это всю неделю без мала на конях летат. Там и в санях, и парами, и в кошевах, и самых лучших коней. Летают один перед однём. И семьи возят на прогулку. Вот это была Масленка <...>. Парой запрягут... вот он и летит».

Как и всякое традиционное увеселение, катание на конях было занятием всеобщим, никто не оставался к нему безучастным. («Кони изряженные были, с колоколами. Народу на вулицах – вуйма!»). На конях в Масленицу катались не только взрослые, но и дети. Как отмечают рассказчики, для детей предусмотрительно запрягали смирную старую лошадь, которая «не сбросит никого и привезёт прямо во двор, когда ему надоест». «А где ребятишек садят на сани, да таких маленьких возют-катают. Стару кобылу запрягут. Боязно на молодых-то. Растеряшь. Катают-возят в Масленку».

Ребятишки могли кататься и «верхами». Подготовка к масленичному катанию становилась для многих ребят первым опытом обучения езде на лошади. В ряде рассказов повествуется о том, как мальчишки под руководством родителей объезжали жеребят. Тренировки начинались за неделю до праздника. В традиционной системе обучения все было взвешено и продумано; обучение было устроено так, чтобы ребенок не получил травму и добился желаемого результата. Именно эти элементы народной педагогики выделяет рассказчик: «Ну, сперва поймают, заведут, ну, по-нашему назывался сумет, в сугроб снега, чтобы – упал ребёнок – так чтоб не больно. Вот на этом, значит, на сумете содят мальчишку на жеребёнка. На большой лошади берёт сам родитель повод этого жеребёнка и начинает приучать. Ну, он сбивает. Что ж, молоденький, щекотливый, как говорят, жеребёнок. Сбивает его, на дыбы прискакивает. Ну, смотришь, несколько раз уронит. А что ж, ангарцы здесь народ отчаянный: упадёт раз, – снова залазит, садится. И не попускатся до тех пор, пока не усидит. В конце концов усиживает».

Жеребят украшали, как и взрослых лошадей («Вот ребятишки, где верхами на маленьких конях, ленточки привяжут-ка»). «Верхами» катались мальчики на жеребятах, повторяя как бы в миниатюре праздничные забавы взрослых; верхом гарцевали парни. Состояние всеобщей увлеченности верховой ездой передается во многих рассказах через сравнение: «Масленку, значит, с четверга начинает вот молодёжь, ребята подготовят эти кони молодых, подладят им хвостики, всё подрежат. Начинают кататься, дак в деревне-то как армия, три дня ездят, всё Масленку».

Наряду с катанием на конях захватывающим увеселением было катание с гор. Именно об этом вспоминают старожилы: «А Масленка – это всё на катушках катались. На катушке – с сопочки, ну так – с бугра крутого. И на конях. И бега бегали». Эти же забавы перечисляет П.И. Пономарева, из них складывается в ее восприятии образ праздника: «На Масленицу на конях катались. Коней запрягут и ездят катаются. Затащат куды-нибудь на гору сани большие, конские, там уже кто как попадёт. Беги были». Образ масленичного гуляния связан в народном сознании прежде всего с катанием: «В Масленку-то так-то не играли, а каталися. На конях ездили, а мы вот, девчонки-то, дак на санках каталися <...>. Ой, Масленка – только каталися, Паска – на качелях качалися».

Если катание было забавой, в которой так или иначе участвовали все от мала до велика, то бега были формой «энергичного действия» для одних и увлекательным зрелищем для других. Во время бегов в полной мере демонстрировалось искусство езды на коне, и дух соревнования, который царил на празднике, проявлялся здесь в виде открытого состязания.

Участвовать в бегах могли все желающие, кто был уверен в своей силе и ловкости и имел хорошего бегунца. Бегам предшествовала длительная и серьезная подготовка: бегунца надо было вырастить, выкормить, выучить. В рассказах нашли отражение все элементы традиционного состязания. Перед бегами заключался сговор. Сговариваться могли друг с другом сами участники бегов («Вот, допустим, у кого-нибудь в селе хороший жеребец, вот – у второго. Сговариваются, по сколько там рублей, бежать. Ну, по 10, по 15 рублей. Котора впереди, – тому деньги»).

Бега устраивались обычно в последний день Масленицы, в Прощеный день. В некоторых рассказах бега представлены как бы «изнутри» (то с позиции всадника, то с позиции зрителя). Это ощущение усиливается описанием всадника в момент бега: «Без сёдел. Даже тоненькие штаны, рубашка, уши перевяжешь, шапки нет – ведь он бежит, сколь мочи. Там каки-то минуты. Который конь-то разбежится, дак в силе-то, – его удержать-то не могут. Ежли наш бегунец, так он сразу – до дому. Его удержать не могут, он так разбежался».

Такое зрелище никого не могло оставить равнодушным («Потом вот место тако выберут... Ой, весь народ туда и едет! С утра. И вот потом они их оттулева – с меты и до меты. Там вот намечено: на этом краю мета – и там. А народ всё на серёдке стоит или на конце, куда оне бегут»). Рассказчики отмечают всеобщую увлеченность игрищем: «А народ-то туды собиратся,  все  едут, любуются игрищами-то. Лошади украшены, народ – разнаряженный».

В описании самого театрализованного действа ярко проявляется мотив всеобщего участия в празднике. Рассказчик неоднократно акцентирует внимание на том, что в сферу игрища так или иначе вовлекались все жители села. Всё общество собиралось на традиционном месте за деревней для наблюдения вначале – за бегами, а затем – за развертыванием импровизированного представления: «А вот уже с обеда, в четверг, выезжают на эти на гули, на участок, по речке. Там эти бега, значит, бегунцы бегут. Завозят народ весь: старый и малый, только остаются те, пелёнишние дети, те, которых уж нельзя, заморозют, да старые старики, – он уж дряхлый, его повезёшь, а – холодно ему. А то все: пожилые, да вот в нашем возрасте, -- все там. Всё. Веселье». В кульминационный момент, когда «городничин» стремился уйти от погони, сила эмоционального возбуждения достигала своей высшей степени: «Тут же все, движимое и недвижимое, за этим городничиным бегут. Оттуда всё снимается, все в деревню бегут. Целой деревней бегут, представляете?!».

Весь рассказ направлен на то, чтобы передать особое состояние безудержного веселья, которое одновременно овладевало всеми жителями села, «сопереживалось» ими. Собственно, внимание рассказчика сосредоточено на способности праздничного действа обладать значением определенного «эталона» эмоционального поведения», позволяющего коллективно пережить состояние радости, врачующей душу.

Завершалась Масленица обычаями Прощёного дня. В рассказах отмечается посещение в этот день кладбища («На кладбище ходили в этот Прощёный день, к родным на покой, к могилке, кланялись там...»). «Прощались» (просили прощения за нанесенные в течение года обиды, неосторожное, колкое слово, за допущенную бестактность и т.д.) также с родственниками. В рассказах описывается сам ритуал «прощания»: «Просто вот прощаются. И так поклонятся друг другу, по рукам, поцалуют ишо родные-то, аха. И всё». «Ходят, прошаются, друг другу в ноги кланялись». Младшие должны были посетить старших: «Я молода, я, значит, с мужем еду к имя вот. Не оне ко мне едут, а я еду к имя».  «Прощались» не только с родственниками, но и с соседями, а порой – и со всем сельским «миром», при этом так же младшие шли на поклон к старшим. Посещение молодежью каждого дома и совершение ритуала «прощания» с хозяевами было занятием очень приятным: в каждом доме гостей ждало щедрое угощение («Вот еще что было. На Прощёный день на катушке катаются. Вот уже темняться начинает, так все с катушки этой прямо идут. С краю деревни, сразу заходят в крайний дом. Заходят – столы накрыты»). Рассказчик подчеркивает обязательность посещения каждого дома: «Поели и – во второй дом, в третий. Всю деревню так пройдут, с краю – всю деревню. На выселке там тридцать домов было. Обязательно». На протяжении всего рассказа сохраняется эпический, объективный тип повествования от третьего лица, но само наличие подробностей описания ритуального обхода дворов, выделение образа крайнего дома, «подготовленного» к приему гостей, позволяет заключить, что рассказчик ведет повествование, осознавая ценность данной традиции как гармоничной формы общения между поколениями, как способа выражения почтения по отношению к старшим.

Глубокий этический смысл обычая «прощания» раскрывается в рассказах, записанных в пос. Кеуле. В структурном отношении эти повествования сочетают в себе элементы описания и рассуждения. Описание ритуала «прощания» в рассказах приводится трижды. В первый раз оно дается с информативной целью. Рассказчики описывают локальный вариант совершения обряда, согласно которому младшие должны были поклониться старшим в ноги земным поклоном. Другие два описания ритуала приводятся с целью сделать «очевидным» для слушателя сокровенный нравственный смысл обряда. Во второй раз обряд описывается так, чтобы слушатели могли представить себя в роли его участников. Особое внимание  уделяется раскрытию духовного значения земного поклона: «Если я тебе в ноги поклонилась, тут хочешь не хочешь, ты должна простить... Я тебе земной поклон сделала. Подошёл: «Прости меня, тётушка! Поклонись ей вот так земным поклоном в ноги и поцелуй её. Это обязательно». И третье описание ритуала – это эпизод-«иллюстрация», в котором «наглядно» изображается совершение обряда рассказчицей и ее мужем. При этом показано, как обряд, исполнявшийся порой в полушутливой форме, оказывал благотворное воздействие на взаимоотношения супругов.

Духовная значимость обряда раскрывается и в лирических размышлениях. Рассказчица акцентирует внимание на состоянии покаяния и нравственного очищения, переживаемом во время совершения ритуала: «Это вот какой-то день страстный был, что обязательно надо было прощения попросить. Вроде дальше опеть год жить, чтобы эти все уже грехи смылись, что ты за год нагрешил. Може, поругалися, може, и как я тебя обидела, так вот – нужно покаяться. Это везде обычай такой был».

Описание Прощеного дня содержится во многих повествованиях сибирских старожилов, что свидетельствует об осознании ими духовной значимости обряда «прощания».




ПасхА

в УСТНЫХ рассказах-воспоминаниях


Самый длительный по времени период календарной обрядности восточных славян – весенне-летний. Именно время от конца зимы до начала жатвы оказывается наиболее существенным с точки зрения его роли в природном и хозяйственном циклах, ибо на него приходится самый важный этап космобиологического цикла: пробуждение природы и связанные с этим этапы хозяйственной деятельности, от которых зависит урожай и общее благополучие традиционного общества.

Один из Великих годовых праздников, чествуемых [отмечаемых] весной, – Пасха. Праздником праздников, торжеством торжеств, Великоднем, Светлым  Христовым Воскресением называют христиане Святую Пасху. Как было установлено на Первом (Никейском) Вселенском соборе 325 года, христианская Пасха должна отмечаться в первое воскресенье после весеннего равноденствия и полнолуния, то есть не ранее 22 марта и не позднее 25 апреля (по ст. стилю), или не ранее 4 апреля и не позднее 8 мая – по новому стилю. Пасха, таким образом, является «кочующим праздником».

Относительная малочисленность народных обычаев, приуроченных к Пасхе, отсутствие целостного обряда объясняли обычно тем, что Пасха считалась самым большим христианским праздником. Духовенство особенно ревностно следило за тем, чтобы на Пасху не было языческих обрядов и игрищ. Сказалось также и то, что Пасха – «праздник переходный». А весной, когда «день год кормит», сроки были очень важны. Поэтому весенние обряды закреплялись за определёнными днями или, что было чаще, приурочивались ко времени начала тех или других сельскохозяйственных работ, например к первому выгону скота.

Однако некоторые «древнейшие языческие элементы весенней обрядности» всё-таки сохранились.

Обрядовый хлеб

«В пасхальном ритуале важное место занимала обрядовая еда, в которую обязательно входили пасха, кулич и крашеные яйца. Украинцы и белорусы «паской» называли высокий круглый хлеб, на верху которого часто выкладывали из теста четырёхконечный крест, иногда ещё какое-нибудь украшение. <…> Русские тоже обязательно пекли такой хлеб, но называли его куличом. Считали, что если кулич («паска») удался, в семье будет всё хорошо, если же он  в печи не подойдёт, растрескается корка и пр. – надо ждать несчастья, смерти кого-либо из родных. …»

В далёком прошлом бытовал комплекс магических обрядовых действий, направленных на обеспечение плодородия земли, на получение хорошего урожая. «Растительность уже появилась, и для того, чтобы обеспечить её дальнейший быстрый рост, совершались магические действия – качались на качелях, водили хороводы и т.д. Верили, что все эти действа помогут получить и сохранить  хороший урожай. Яйцо – символ новой зарождающейся жизни – занимает центральное место в пасхальных обрядах, оно затем проходит через все весенние праздники, вплоть до Семика и Троицы, когда девушки, завив берёзку, обязательно делали и ели яичницу. Апогея на Пасху достигал культ предков». Яйцо, качели, хороводы «и культ предков можно считать основными и характерными, а в какой-то мере и специфичными элементами весенней древнейшей обрядности, перенесённой на Пасху. Они были общими для русских, украинцев, белорусов…».

Основные традиционные элементы празднования Пасхи

Ночь перед Пасхой

В рассказах, которые были записаны на территории Приангарского края,  встречается описание таких начальных этапов праздника, как ночь перед Пасхой и встреча Пасхи. В большинстве повествований отмечается запрет сна в пасхальную ночь: «Раньше уж перед праздником – перед Паской-то – уже постель убирали с вечера, кровати заправляли – всё. Это, ну, где которы не выдюживали ребятишки – дак вот где попало спали. Свернёшься да и спишь. <...> Но, оне-то сидят все. Вот мать моя, отец, там, ну, подросли которы, все сидят. И всю ночь сидят, а дедушка читат…».

В некоторых рассказах отмечается, что в пасхальную ночь «в обычáе»  было совершать труд: заканчивать шитье нового праздничного наряда, который затем надевался во время Светлой седмицы. Во время выполнения этой  работы также формировалось эстетическое отношение к труду (как и при мытье и украшении избы). «А вот на Паску-то всю ночь сидишь, хто мечет, хто чё. Вот сидят, чтоб чё-то делать, не спать. Аха»; «Ночью-то не спим. Ночью платья пришивашь, пуговки, петли приметашь. Новое платье к Паске шили: утром же Паска. Надо надеть новое платье на Паску. Паска же идёт!». Шитьё нового платья неразрывно связывается с предчувствием праздника.

В Приангарье принято было именно в ночь перед Пасхой украшать кулич – занятие торжественное и приятное: «Если назавтра Пасха, то сёдня ночью не спят, украшают эти куличи. Красиво было на Пасхе!»

Особое место в описаниях ночи перед Пасхой занимает образ святого огня.  «В церкву-то сходят, всю ночь в церкви, да принесут там огонек... В церкви огонь горит – свечи зажгут и вот прижигают. Каждый человек идёт Христа встречать и каждый тащит – раньше таки были фонарики. Фонарики зажгёт этим огнём и домой. Приходит – там крест поставит, тут крест поставит и печку затопляет… И в зимовье, и на воротах кого-то крест …».  Святой огонь, принесённый с пасхальной церковной службы, призван оберегать.

В рассказах сообщается, что за святым огнём (и святой водой) ходили в Великий четверг: «Перед Пасхой в Великий четверг ходили за святой водой и святым огнём. И надо было обязательно зажечь маленький фонарик, свечку. Зажигаешь в церкви, ставишь в фонарик и несёшь домой».

В рассказах повествуется о необходимости принести огонь из церкви и наложить крест. Внимание акцентируется на обязательности сохранения святого огня: «Пасху встречали, уходили на всюношну, в час, и с часу там зажигали свечи. Несут, чтобы до дому донести эту свечу с огнём. А ветерок – если подует, хранят огонь. И вот приходят, эту свечу приносят. Матка [потолочная балка] так вот, и её крестом задымляют, чтобы крест  был». В другом рассказе момент принесения огня из церкви опущен, но упоминается, что от лампы, горящей в пасхальную ночь, «надо ишшо и печку затопить».

Об устройстве ритуального фонарика подробно сообщается в рассказах приангарских информантов: «Делали свечу церковную. Из бумаги разрезали фонарь разноцветный: то розовый, то красный. Туда вставляли свечку, и так они горели, пока не потухнут. Эту свечку прикрепят на ворота до заутренней. Так свечка и горит». Цветные фонарики, в которых горел святой огонь, неразрывно были связаны со зрительным образом Пасхи, живущим в народном сознании. «На эту Пасху у всех фонарики, всё село – где два, где три, где один фонарик, – разной цветной бумагой (продавалась цветна бумажка) – ну и накрасят, свечку поставят или лампу, или, может быть, фонарик какой внутри <...> там горит, отверстьице. И она всю ночь должна гореть».

Из рассказов явствует, что обычай ритуального обращения со святым огнём усиливал восприятие прихода Пасхи как таинственного события, вызывающего радостное и светлое чувство.

Встреча Пасхи

«Ночь Великой Субботы на Руси – в столицах и местечках, городах, селах – всегда становилась чудным, величественным зрелищем. Люди заполняли храмы, собирались вокруг них, пройдя нередко несколько верст, чтобы попасть в село, где была церковь…». Повсеместно было принято  возжигать  пасхальные огни, освещая ими всю округу: сам храм снаружи украшался фонарями и плошками, на вышках колоколен укреплялись зажженные факелы; перед церквами и по холмам разводили костры.

Все ожидали начала пасхальной службы. «Вот наконец раздавался первый благовест большого колокола, толпа всколыхивалась, в руках православных зажигались свечи. В светлых ризах показывалось духовенство – с крестами, хоругвями, иконами. Церковный хор возвещал радость великую: Воскресение твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех». Начинался крестный ход вокруг церкви». «Когда отойдет утреня, ровно в 12 часов, в ограде палят из пушки или из ружей, все осеняют себя крестным знамением и под звон колоколов раздается первое «Христос Воскресе». Начинается процесс христосования…». После литургии осуществлялось благословение и освящение яств, которые не употреблялись во время Великого поста: сыра, яиц, куличей.

Рассказчикам запомнились красота и зрелищность пасхальной службы, стрельба из пушек или из ружей. «Блáгостят, молебен служили. Это на всю ночь. Перед утром – вот уже как отзаривать – стрелять начинают. Стрельба открыватся уже. Это, правда, брáво было в церквах»; «А на Пасху в 12 часов ночи с субботы на воскресенье из пушки стреляли»; «Тут всю ночь поп поёт, кругом – иллюминация <...>. Стрельба обязательно начиналась с 12 часов».

А в рассказах-воспоминаниях встреча Пасхи представлена в детском восприятии: Пасха приходит, посещает людей как некое живое существо.  «Где-то это в час ночи начинают стрелять, колокола звонить. Мы вот там, за рекой жили как раз напротив церкви. Небольши-то были, а нас – отец говорит: «Ну, сёдни не спите, вон из-за той сопки-то будет Паска выходить и придёт к церкви». А в окошко-то смотрим: у церкви-то и стреляют – ой-ё-ёй – огонь вылетат. Вся деревня соберутся. Тут молодёжь-то все. Да мужики-то все ходили, встречали Паску. В колокола забрякают». Чувство удивления и радости передаёт это описание.

Обряд христосования

Христóсование – религиозный обряд, исполнение которого было обязательным после встречи Пасхи. Почти во всех рассказах он упоминается с той или иной степенью подробности. Для детей, которые ещё не ходили на всенощную, обряд христосования, совершаемый в семье, был самым важным и торжественным моментом праздника. Именно через детское восприятие даётся  его описание в рассказах-воспоминаниях сельских жителей.

«Вот у меня дед был, дак он так: он был старовер. <...> Всю ночь он читат. У его псалтырь, всю ночь он читат. <...> Но, оне-то сидят все. Вот мать моя, отец, там, ну, подросли которы, все сидят. И всю ночь сидят, а дедушка читат. А потом он, значить, встаёт, свечи зажигат перед иконами, и вот все встаём мы, Богу молимся. И вот когда  помолимся …Он это всё читат, всё поёт: «Христос воскресе» – всё поёт. Потом мы к ему все подходим, к дедушке. Он стоит в самом углу, а мы подходим к ему и христóсуемся. Сперва с дéдушкой, потом начинам с отца, с отцом, с матерью.

[ – Кто старше, да? – Собир.]

Ага, постарше. Потом, значит, между собой зачинам, вот так». Время повествования в этом обобщенном эпизоде предельно замедлено. Каждый момент ритуала значителен. При исполнении его переживалось и религиозное чувство, и чувство почтения к старшим. В центре повествования – образ дедушки, своими действиями укрепляющего традицию.

Менее суровыми и строгими были нравы в д. Тушама. Судя по её воспоминаниям, первое христосование происходило здесь в тёплой, душевной     атмосфере. «В церкви встретят Христа, приходят домой и начинают нас всех, подростков, поднимать. Родитель встаёт, зажигает у иконов свечки божжи, молится. Мы за ним сзади все встаём, подростки, мать рядом с отцом, и братья больши. Все молимся. Яички на тарелке тут лежат, крашеные. Как помолимся, нам дают яичко. Отец яичко берёт. Подходит он к каждому и говорит: «Христос воскрес». А мы говорим: «Воистину воскрес» и целуемся, и яичками обмениваемся: он мне яичко, я ему своё яичко отдаю». Сама задушевная, мягкая интонация рассказа передаёт глубокий духовный смысл происходящего. Ритуальные действия, совершаемые всей семьёй, объединяли её, скрепляли  невидимые узы. И в этом, как и в переживании каждым сокровенного религиозного чувства, заключалась ценность исполняемого обряда.

После того, как обряд христосования был совершён в семье, можно было поутру обходить с этой же целью родню и соседей: « … Всяк своей семьёй встречали Паску, вот так. А потом уже первый день Паски ходили – было тако обычáе. Вот, например, вы вот уж девушки. Значит, вы – обойдёшь свою родню с яичком, похристосоваешься со всеми. <...> Мы к крестне в перую очередь идём. <...> Похристосоваемся, она нам по яичку подарит. Это уж было обычáе, чтоб яичко крёстна дала. Аха.

[ – И после этого вы уже дальше идёте? – Собир.]

А мы дальше потом соседев всех обойдём. Вот так все: <...> ребятишки и взрослые вот так вот ходили. <...> Это была уже поверья … такая: похристосоваться».

Обряд христосования таким образом становился формой общения родственников и односельчан, старших и младших, средством выражения почтения к старшим и взаимоуважения. В рассказе обращается особое внимание на обязательность посещения в первую очередь крёстной, самого близкого человека из «мира».

В некоторых местах существовала особая традиция совершения обряда христосования детьми, когда они гурьбой посещали каждый дом, и тем самым обряд этот превращался в один из ритуальных обходов дворов, которые происходили во время разных годовых праздников (христославление, колядование /Зимние Святки/; обход дворов с берёзкой /Троица/ и др.). Эта мысль открыто звучит в рассказах. «На Паске обратно. Похристóсуются. Христов день встречают, ну, так же, как Новый год, с двенадцати часов начинают. Но там  церква пройдёт … Тоже собираются быстро тут, как по верёвочке, по цепочке. И с краю начинают. Всю деревню. Христосуются. Забежали: «Ну вы ишшо не разбудились?» Будют, не уйдут. Хозяин спит, всё равно достукаются, хозяин встанет. (Дóма ещё Христа не встречали, ничё, колобá не пекли). Подымут: «Вставайте христосоваться». Похристóсуются. Но тот раз уж на Пасхе не ели. Просто пробегáют и всё.

Ну, это на Пасхе, значит, утром. Так-то каждый повстречается –  христóсуются. А эти, братва-то, уже спокойны: христосоваться не с кем – всех обежали. Вот такие были обычаи заведёны».

Дети, подростки представлены здесь как активные участники празднования  Пасхи. У них особая роль, без совершаемых ими ритуальных действий сам праздник оказался бы неполным, лишённым своих основных составляющих.   Поэтому дети чувствуют себя полноправными хозяевами положения. Они озабочены тем, чтобы посетить каждого жителя села. В начале рассказа этот их «боевой» настрой красноречиво выражен общей характеристикой ребячьих действий: «… Собираются быстро тут, как по верёвочке, по цепочке, и с краю начинают. Всю деревню». А затем эти действия показаны конкретно, в обобщенном эпизоде («…Христосуются. Забежали: «Ну вы ишшо не разбудились?» Будют, не уйдут. Хозяин спит, всё равно достукаются <...>»). Эта сценка демонстрирует настойчивость ребятишек, их желание «достучаться» до каждого, никого не оставить вне праздничного действа. Психологическое состояние детей ещё раз передаётся фразой: «А эти, братва-то, уже спокойны: христосоваться не с кем – всех обежали».

Исполнение обряда христосования было для детей традиционной формой  активного общения с «миром», и в то же время это было одно из средств со-единения мирян, поскольку, когда дети, «как по цепочке», всех обходили, они тем самым каждого вовлекали в общую стихию праздника.  Ритуальные обходы дворов, совершаемые во время годовых праздников, способствовали формированию добрососедских взаимоотношений, укреплению духовных связей внутри крестьянской общины.

Традиция обхода дворов была столь сильна, что даже маленькие дети «подхватывали» её. Для них христосование было в большей мере игрой, нежели серьёзным обрядом, они больше были озабочены тем, чтобы получить разукрашенное яичко. Тем не менее такая полуигровая-полуобрядовая форма позволяла сельскому «миру» обласкать детей, они тоже оказывались приобщенными к праздничной атмосфере. Судя по рассказам русских старожилов Приангарского края, взрослые специально подготавливали крашеные яйца, ожидая прихода ребятишек. В обобщенном эпизоде рассказчица представляет себя в образе хозяйки, принимающей маленьких гостей. При этом передаётся чувство особой нежности по отношению к ним: «Вот яйца накрасишь. Идут ребятишки. – «Ну, пришли по яйца». Мáленьки всё идут. Даёшь имя яички. Всем по яичку. И опять. Накрасишь специально для ребятишек. Вот они все ходят по яйца. Придут. Яичко дашь имя – убегут. <...> Да такие ребятушки-то приодеты. Оденут платьишки ситцевые, – праздник сёдня».

Азарт детей, дух соревнования, овладевший ими (кто больше домов обежит), образно передаётся исполнителями: «А ребятишки – эти бегают яички догоняют: в каждый дом забегáют, их угощают всех, обязательно».

Обрядовая пища

В пасхальном ритуале важное место занимала обрядовая еда, в которую обязательно входили пасха, кулич и крашеные яйца. Первое яйцо, полученное в Христов день, по народному поверью, никогда не должно портиться, если оба похристосовавшиеся приветствовали друг друга пасхальным приветствием от чистого сердца. Поэтому многие хранят его на божнице в течение целого года – до новой Пасхи. <…> Деревенское поверье советует на Пасху каждое утро оглаживать лошадей яйцом, оглаживаючи – приговаривать: «Будь гладка, как яичко!» Это должно приносить коню здоровье и спорость в работе. «Не огладишь лошадку крашоным яичком, и корм ей в пользу не пойдет!» – говорят старые приметливые люди. <…> Первое яйцо, полученное при христосовании, берегут умудренные жизнью люди: если, по их словам, перекинуть его во время пожара через забор, то огонь погаснет».


Разукрашенные яйца были особым ритуальным предметом во время христосования. Как всякое явление народного праздника, они обрели полифункциональность и стали атрибутом не только религиозного обряда, но и игр.

Каждый, независимо от возраста, перед Пасхой становился обладателем «пáя» – определённого количества крашеных яиц, без наличия которых не принято было христосоваться и невозможно было участвовать в целом ряде пасхальных увеселений. Во время христосования яйцами обменивались. «А яичко – вот: у тебя яичко, у меня. Вот тебе я передаю в руку яичко и говорю: «Христос воскрес». А ты говоришь: «Воистинный воскрес». И поцалуемся. Яички дальше опеть … ».

А затем в первый и последующие дни Светлой седмицы устраивали особые  игры с пасхальными яйцами, смысл которых – насобирать как можно больше целых «крашенок».

В некоторых рассказах кратко упоминается, что «яички катали», причем игрой увлекались не только дети, но и взрослые. В ряде повествований уточняется, как именно это делали: «А потом начинаются игры, ребята большие делают под окошком лунки, яйца катают»; «Яички катали по лоточку»; «…Яйца катали. Такой жёлоб собьют и вот катают. Играют яйцами этими варёными. Играют всяко разно. Чикаются. Сколько кто выбьет. Твоё сломалось – давай мне. Если твоё цело, а моё изломано, значит, ты изломашь – моё яичко будет сломанное. А цéло будет твоё. <...> И вот глядишь. Целую корзину насбираешь».

Яйцами могли «чикаться» по-другому: «Бились яичко об яичко: если моё разбилось, я вам отдаю, у вас целое»; могли ударять пасхальным яйцом друг друга по лбу. Каждый был волен выбирать забаву по своему желанию: «А потом <...> поели и набирают яичек у карманы, кто <...> на каток, кто – бить друг с другом».

Порой количество собранных (выигранных) за пасхальную неделю крашеных яиц воспринималось как своеобразное предсказание  будущего: «Сколько яиц – знамо, столько и дней счастливых будет в году».

Колокольный звон

Ощущение всеобщего радостного ликования, которое пробуждала Пасха в сердцах односельчан, ярко проявлялось в характере колокольного звона, разливающегося по окрестностям в течение всей Светлой седмицы. «В Паску всю неделю звонили колоколами»; «И на колокольне музыку играли». «Музыка» могла быть самой разнообразной. «У нас пять колоколов было на церкви-то. У нас Василий Михайлович первый туды залезал, дак аж «барыню» выигрывал на их, на колоколах. Аха. Как заиграт, дак … Всю неделю в колокола звонили». В некотрых селениях «играть» на колоколах мог каждый желающий: «Там старичок охранял церковь, то сразу, значит, сам зал замыкат, а туда на вышку даёт вход свободный на одиннадцать дней. И вот туда лазают, и там весь день молодёжь – дын-дын, дын-дын! – в колокола эти. <...> Мелодия-то была подобрана, старичок-то начнёт, дак знаете, какая! Да и охота слушать, как какой-нибудь баян».


Пасхальные увеселения

Любимой пасхальной забавой, особенно у русских, было катание яиц. Оно начиналось в первый день Пасхи, после обеда, и продолжалось иногда всю неделю. Яйца катали с какого-нибудь бугорочка или делали специальные лоточки. Когда катившееся яйцо ударялось о чье-нибудь из лежащих на земле, играющий брал это яйцо себе. Смотреть, как катают яйца, собиралась чуть ли не вся деревня.

Одним из основных элементов пасхальной обрядности был обычай качаться на качелях. Пожилые женщины и сейчас вспоминают об этом как о веселом развлечении. Пасхальные качели упоминаются в большинстве рассказов-воспоминаний о празднике сибирских старожилов. («А Пасха – там… Всю Пасху качеля»; «Ой, Масленка – только каталися. Паска – на качелях качалися»). Качели были любимой забавой детей и молодежи. Большие «качули» могли поднимать всем селом на площади или на поляне, они собирали в праздник вокруг себя всю молодежь села. «А потом чё? Которые, как мы, молодёжь, – качели раньше вон каки ставили, – идёшь качаться, там наберутся, дак ой-ёй-ёй сколько качатся!»  Кроме этого, качели, как правило, устанавливали в каждом дворе. В некоторых местах существовала традиция качаться друг у друга. Забава принимала вид своеобразного обхода дворов. «А интересно же было: на Пасху качули вязали, кажному-кажному. Кто близко-то живет, например, как мы троем вот видите как: насобираемся, у вас покачаемся, ко мне придем, качуем в кажном угле. <…> В каждом дворе, у кажного дома качуем, на веревке качамся». Качели были забавой на всю неделю («Качуля была, на столб доску, козлы – и зыбаются неделю»). Словно колыбель, праздник лелеял и нежил молодых, давал им радость и умиротворение.

Весенние игры и хороводы некогда являлись существенной частью весеннего аграрно-магического обрядового действа. Так, «катание яиц, несомненно, возникло не как забава, а как магический акт. Яйцо, символизировавшее зарождение новой жизни, соприкосновением с землей должно было пробудить ее от зимнего сна, оплодотворить. Кое-где в русских деревнях сохранялся обычай на Вознесение катать яйца по озими в поле, думали, что от этого хлеба будут расти лучше». Позже «катание яиц стало пасхальным развлечением преимущественно молодежи, иногда этим занимались и взрослые мужчины, постепенно оно превратилось в детскую игру». Таким же было и магическое значение весенне-летних хороводов. Хождение по кругу, знаменовавшее движение солнца, разнообразные движения и выкрики должны были содействовать быстрейшему пробуждению и расцвету природы. Такой же смысл имели и качели. Подъем вверх, подбрасывание чего-либо, подпрыгивание и пр. – древнейшие магические действия, встречающиеся у разных народов. Их назначение было стимулировать рост растительности, в первую очередь посевов, помóчь им подняться.

Созданию радостного настроения, эстетическому восприятию праздника Пасхи, несомненно, способствовало его мощное игровое начало. Описанию игровой сферы, увеселений посвящена значительная доля устных рассказов крестьян-сибиряков об этом Великом Годовом празднике.

В рассказах о Пасхе находят отражение как забавы, перешедшие в область игры из обрядовой сферы (колокольные звоны, «катание» крашеных яиц и др.), так и увеселения чисто «светского» характера. Все игрища в Пасху совершались на свежем воздухе: на улице, во дворе, за деревней. Кроме качелей, было много других уличных увеселений, в которых подчас принимали участие не только дети и молодежь, но и взрослые мужчины. Так, праздничным мужским занятием была игра «в бабки» («Собирались мужчины кучами и катали бабки»; «Раньше бабками чикались». Мужики и парни могли играть и в городки. Женщины с удовольствием наблюдали за игрой). «Мужики … в улице-то в бабки катают, яичек вот эта куча – по яичкам кто выкатат… – по шапке притаскивали яйца эти крашеные, вареные… А бабы так собрались друг с другом, сидят, мужики катают, а они сидят кругом тут».

Молодежь и дети могли повторять игры взрослых, а также устраивали и свои игрища или, как говорят рассказчики, делали «игранчики». «Молодежь собирается на сопку, там они танцуют и играют. Занятие это называлось игранчик. Игры были самые разнообразные: «Лужок» был, «в  беговушку» играли, мячик бросали, лаптой били»; «В улицу соберутся, кадрель пляшат. Ето, веревку приташшут, кругом нацепляются, ходят»; «А наберем – молодежи много было – воротами вот парами встаём…И мы всю деревню с краю на край воротами проходили. Это вот игра была такая»; была игра «Ремень»: «Вот сидят все, а вот пряжкою возьмут, ремень, скользом шваркнут по тебе и ремень бросают вам. И ты соскакивашь и пошла опеть дальше – другому»; были игры в хороводе. Игра была основной формой проведения досуга: «Как-то раньше на игру ходили. То бабки катали, то в лапту играют».

В пасхальные игры так или иначе (если не в качестве участников, то в качестве зрителей и болельщиков) были вовлечены все жители села. Игра вводила в состояние безмятежности, врачевала душу, заставляла забыть все тяготы и неприятности и предаться безудержному веселью.

Духовно-нравственное содержание пасхального обрядового комплекса


Праздники народного календаря представлены в рассказах как универсальная форма манифестации и закрепления всех накопленных сельской общиной духовных ценностей.

Для всего сельского коллектива праздник был средством усиления оздоровляющей «аффектации, которое отклоняет агрессивные импульсы, умиротворяет, переключает внимание с временного и случайного на постоянное и устойчивое». В  праздник, в состоянии душевного раскрепощения, люди, объединившись, заново эмоционально воспринималии «переживали» духовные ценности, лежавшие в основе самоорганизации и саморегуляции общинной жизни.

Труд и праздник в традиционном обществе были двумя стихиями, которые не только перемежались, но и взаимопроникали друг в друга. В труде всегда был момент праздничности. В праздник достигалась поэтизация труда. Так, труд при подготовке к празднику обладал особой силой эстетического воздействия. В рассказах о Пасхе встречается описание ритуального мытья и украшения избы: «Ой, браво украшали… У нас эти стены белы же – они не белились, а все кругом скоблились. Так вот как свеча горит – дня три-четыре скоблишь. А вот потолок побеленый. Полы были белы, тоже ножиком скоблились. Красилось, ой, редко-редко где, а все скоблили. Все желтет. Но, Пасху-то ой-е-е-е-ей! Так и называли: но, Святая Пасха!». Цель рассказчицы – передать красоту прибранного жилища, и при этом в художественном сознании сам труд и образ украшенного дома оказываются слитыми воедино с понятием «Святая Пасха», изба уподобляется горящей свече, своеобразному символу Пасхи.

Труд мог быть и составным компонентом праздничного действа, а рукотворное изделие могло выполнять эстетическую функцию: «в ночь перед Пасхой не спали, и маленьким не давали, … а вот сидят шьют, петли, пуговки пришивают. Чтобы у кажного хоть вот ситцево, но чтобы новенько было в церкви. Тебе не дадут, чтоб платье како-то сшили, да ты чтоб его надела, покамест ты  в церкву не сходила. Вот кака обычая была». Труд оказывался нераздельно связанным с духовной подготовкой к восприятию праздника.

Во время праздника открыто проявлялись доброта и человеколюбие людей. Особой формой проявления милосердия было подаяние бедным, приобретающее ритуальный смысл и значение религиозной этической нормы. Так, в рассказах отражается традиция подаяния бедным в Пасху: «Имя подавали даже. Вот, едут – конишко запрягенный, сани…И вот уж выходишь, нагребашь… У их там кули… И печеного давали, все им давали» (Обобщенный эпизод свидетельствует о том, что помощь бедным в Пасху – многократно повторяемое явление. Употребление глагольной формы второго лица («И вот уж выходишь, нагребашь…») передает убеждение рассказчицы в том, что чувство сострадания естественно для каждого.

Своеобразными тактичными формами оказания материальной помощи и моральной поддержки тем членам общины, кто в этом более всего нуждался, были некоторые традиционные ситуации обрядового характера.

Так, в рассказах описывается локальная традиция совершения обходных обрядов, в частности, христославления (на Рожество) и христосования, детьми-сиротами. В рассказах повествуется о том, как семья, оставшаяся без хозяина, жила от праздника до праздника людской помощью. Сообщается о трагической гибели мужа, о тяжелой жизни вдовы и детей, описывает, как  трогательно сироты «пели Рождество» и на Пасхе – «Иисуса Христа». Помощь людей представлена в рассказе как неизбежный порыв жалости – участия: «Оне ходили славили. Оне пели «Рождество». Прямо так красиво, я вот щас хорошо знаю, как оне пели. <…> Дак имя и булками хлеб давали, и мясо давали, и все-все.

Приходят и поют. Мешок у их в руках. Имя и мясо дают, и все, и яйца, и… вот на Паске яйца дают, просто тарелками насыпают. Крашеные там и белы…». Постоянство этой поддержки подчеркивается образом не исчезающих в доме вдовы печенюшек: «…Тоже пели на Паске, тоже насобирают столь, печенюшек этих мешок принесут, она их  высушит и – когда ни приди к Ивановне… Все старухи говорят: «К Ивановне когда ни приди, у ей все-о сухи печенюшечки, вкусненьки».

Таким образом, совершаемые в ходе праздника обряды становились школой воспитания чувств, как для детей, так и для взрослых.

Укреплению нравственных связей внутри общины способствовали традиционные формы взаимопосещения друг друга во время праздника. К таковым относились, в частности, «обходные обряды», совершаемые во время разных праздников с различной ритуальной целью,  а также – «светский» обычай гуляния /гощения из дому в дом, являвшийся поведенческим стереотипом, «переховшим» из праздника в праздник.

Сам факт упоминания общинного обычая гощения из дому в дом свидетельствует об осознании его духовной значимости рассказчиками. Красноречиво нравственное содержание обычая как формы укрепления духовных связей между «мирянами» выражено в одном из рассказов фразой «Вся деревня – в один дом».

В рассказах описывается традиционный порядок «мирского» гуляния: «Вот с одного края начинали, а потом из дома в дом»; «В кажный дом заходят, во весь перед столы наставят. Всю деревню так проходят». Гуляние «из дому в дом» продолжалось несколько дней. Если к концу первого дня заканчивали таким-то домом, то на другой день шли в следующий дом, «у которых не были, не гостили у кого», и таким образом «за неделю всю деревню обходили». В некоторых местах порядок гуляния выглядел несколько иначе: гостили «компаниями». «Это значит вот – компания: одна компания, вторая… Вот в этой деревне три компании было. На всю деревню. Вся деревня – в три компании». Скорее всего, этот вариант традиции имеют в виду рассказчики, говоря: «Гуляли-то полюдно, мы вот дак по двенадцать домов»; «Гуляли – по двадцать домов вместе»; «Помню так: собирается компания, человек сорок. Человек сорок собираются, гуляют в одной избе, переходят в другую избу. Вот из избы в избу».

Так или иначе каждый успевал побывать и в роли хозяина, и в роли гостя. Как отмечают рассказчики, уровень материальной жизни в Сибири при единоличном ведении хозяйства позволял сохранять жизнеспособность традиции «Раньше собираются в дом скоко войдет, скоко влезет…Собирались всей деревней. Мяса полно было. Всего полно было. Чё не справлять».

Существовала особая этика гощения. Во всех рассказах отмечается, что «гуляли рюмочкой»: «Вот сядем, примерно, … человек вот будет там двадцать или двадцать пять, и одной бутылки водки хватит, а рюмочки же маленьки были, маленьки рюмочки, и вот этой бутылочкой, пожалуйста, угостишь гостей». Поведение хозяев дома и гостей порой соответствовало принятому в данной местности этикету. Обычно принято было устраивать застолье, и, чтобы разместить всех желающих, «столов много ставили» и даже «от соседей столы таскали». Всеобщую увлеченность обычаем гуляния из дому в дом рассказчица передает образным выражением: «Утром встаешь – девять часов – уже со столами по деревне ходят. Бегают».

Нравственное содержание утраченного обычая выразительно раскрывается через противопоставление его как поведенческого стереотипа современному «праздничному» времяпрепровождению: «Начинают ходить из дома  в дом Домов десять-двенадцать, и ходят, гуляют. Сейчас в праздник никого не увидишь. Как-то по домам вот это выпьют, все пьяные, и никакой! Как-то смешно стало. Не привили вот это. Не привили это к народу».

Моральные ценности составляли «каркас того или иного стереотипа поведения», внешне же этот стереотип принимал очертания явления яркого, впечатляющего, выделяемого народным эстетическим сознанием. Морально-ценностная символика обретала во время праздника эстетически завершенную форму.

Эстетические чувства вызывало все, что в обыденной жизни верно служило человеку, а во время праздника поэтизировалось, обретая свойства ценностного предметного символа. Так, конь, кормилец семьи, по праву выглядел гордым красавцем («А кони какие были, любы… гриву заплетут, украсят лентами, холодной водой вымоют, чтобы он задрожал, ну, подобрался весь». Куриные яйца становились самым дорогим и красивым пасхальным подарком: «Яйца всегда красили, затем ходили христосовались, катали их», считалось: «сколько яиц, … столько и дней счастливых будет». «Коровьи ноги» преображались в игровые бабки и становились забавой даже для самых серьезных мужиков: «Собирались мужчины кучами и катали бабки».

Созданию радостного настроения, эстетическому восприятию праздника, несомненно, способствовало его мощное игровое начало.

Описанию игровой сферы, увеселений посвящена значительная доля повествований о Пасхе.

В рассказах о Пасхе находят отражение как забавы, пришедшие в область игры из религиозного обряда (колокольные звоны, «катание» крашеных яиц и др.), так и увеселения чисто «светского» характера. Остановимся на последних, а именно на тех, которые были специфичны для Пасхи и вместе с религиозными обрядами определяли неповторимое лицо праздника.

Игровая сфера праздника была столь могущественна, что это отразилось на содержании рассказов о Пасхе: некоторые из них состоят только из описания игр. В пасхальные игры так или иначе (если не в качестве участников, то в качестве зрителей и болельщиков) были вовлечены все жители села. Игра вводила в состояние безмятежности, врачевала душу, заставляла забыть все тяготы и неприятности и предаться безудержному веселью.

В ходе праздничного действа создавались возможности для реализации функции сельской общины по воспроизводству (в частности – межпоколенной передаче) духовных традиций. Календарный праздник предстает в рассказах как уникальная форма проявления народной педагогики, осуществлявшая формирование нравственных качеств ребенка в процессе «передачи культурного наследства одним поколением другому».

В рассказах о Пасхе находят отражение различные способы приобщения детей к праздничному действу. Так, дети принимали участие в действиях, связанных с нравственной подготовкой к празднику (например, перед Пасхой нельзя было спать, требовалось закончить шитье нового наряда или украсить кулич до наступления утра).

При совершении некоторых обрядов дети становились полноправными участниками наравне со взрослыми.

Символическим выражением уважительного отношения к человеку как к личности были особые вещественные атрибуты календарных обрядов, которые предназначались для каждого индивидуально, независимо от возраста. В рассказах о Пасхе дается описание локальных традиций, согласно которым «паски» стряпались и паи изукрашенных яиц раскладывались на каждого члена семьи. А. М. Овчинникова подчеркивает, что каждый в семье наделялся одинаковым количеством пасхальных яиц: «Вон у нас был свекор – а семья большая была – он как придет из бани, отдохнет и сразу потом раскладыват, расстилат посередь полу шубу и сколь нас – по ей … Маленькому, году нету, -- полНая, а то всем – полны паи. И вот раскладыват всем. Всем, всем, всем, сколько есть, -- по куче по ровной. И у кажного своя посудинка, и кажный его потом складыват, свой пай, и в подполье. И всю неделю до последнего дня эти яички берут.

Взрослые были заинтересованы в том, чтобы дети оказались «погруженными» в атмосферу праздничного действа и могли в полной мере испытать веселье и радость.

В праздник входили традиционные элементы, предписывющие, чтобы взрослые стали устроителями увеселений для детей: в Пасху в каждом дворе устанавливались качели («А на Пасхе – качели. У каждого во дворе – для ребятишек. А для взрослых – на лужок»).

Существовали обряды, совершаемые, в основном, детьми. Обязательность исполнения этих обрядов предписывалась традицией, и участие детей в праздничном действе становилось необходимым. Дети были желанными гостями в каждом доме - хозяева ожидали их прихода для благословения дома его обитателей (обряды христославления  на Рождество и посевания на Новый год), для христосования – на Пасху. Являясь уникальной формой общения между поколениями, обходные обряды, совершаемые детьми, способствовали укреплению мирских взаимоотношений и родственных связей (существовала традиция посещения детьми в первую очередь своих крестных родителей и родственников: «В первую очередь идешь ко крестному и ко крестне. Это первый дом, первый гость. А потом идешь по всей деревне», « У меня крестна была. Мы к крестне в первую очередь идем. Та нам – двое, две сестры, у нас крестна одна была. Мы в первую очередь утром к ей идем рано. Похристосоваемся, она нам по яичку подарит. Это уж было обычае – чтоб яичко крестна дала. <…> А мы дальше потом соседев всех обойдем. Вот так все: те ребятишки и взрослые – вот таки вот ходили уже это. <…> Поверья была такая: похристосоваться»).

Несомненно, обряды, совершаемые в пасхальную неделю, игры и увеселения благотворно воздействовали на душу ребенка. Будучи средством передачи молодому поколению накопленного духовного опыта, они в то же время выполняли задачу введения ребенка в жизнь общины в качестве полноправного ее члена и способствовали укреплению представления о нем как о личности, достойной глубокого уважения и внимания.

Таким образом, в рассказах-воспоминаниях о праздновании Пасхи дается описание обрядов, обычаев и увеселений как уникальных традиционных форм общения, которые позволяли с наибольшей полнотой выразить духовные ценности, накопленные в процессе многовековой общинной жизни сельского коллектива.



ЗЕЛЁНЫЕ СВЯТКИ: СЕМИК, ТРОИЦА, ДУХОВ ДЕНЬ


На 40-й день после Пасхи отмечается праздник Вознесения Господня. В народном обиходе «на Вознесение как бы завершалась пасхальная обрядность и открывалась троицкая – переход к лету».

Семицко-троицкая неделя, именуемая в народе «зелеными Святками», объединяет в единый комплекс обряды и обычаи, совершаемые в течение трех праздничных дней: Семика, Троицы и Духова Дня.

Троица, или Троицын день – это народное, бытовое название церковного праздника Пятидесятницы, когда христиане празднуют сошествие Святого Духа на апостолов. Произошло это событие на 50-й день после Воскресения Иисуса Христа, отсюда и название праздника. От Пасхи до Троицы проходит 7 недель.

Семик – четверг на последней, седьмой  неделе перед Троицей.

День Святого Духа – следующий за Троицей понедельник, 51-й день после Светлого Христова воскресения, в народе именуется Духовым днем.

Троица и Духов день  вместе составляют единый двухдневный праздник Пятидесятницы, «в церковном календаре выделенный специально для почитания и прославления Святого Духа».

Семик.

Великий четверг в народе считали девичьим праздником. Основные обряды в этот день совершались девушками.

Завивание венков

Рано утром, по воспоминаниям старожилов Приангарья,  девушки с песнями шли в рощу завивать венки. «Завивали венки по-разному. Скручивали ветки вроде венка; заплетали косички, перевязывая иногда ветки лентами; пригибали ветки к земле и приплетали к траве». В рассказах кеульских жителей завивание березок чаще описывается так: «На березе веточки загибают и завязывают лентой, ветки получаются как кольца, – березка действительно стоит как «завитая»; «Каждая девушка завивала березку на себя, а во многих местах и на всех родных». Подробное описание процесса завивания венков встречаем в рассказах невонских информантов: «Каждая девушка на березе аккуратно завивает венки. Первым долгом венок завивает первый на себя. Если венок не повянет до Духова Дня, то, значит, и дальнейшая жизнь девицы не повянет с раннего возраста. Второй венок завивает на своего любимого жениха с таким же завещанием. Последующие венки завивает на мать, отца, сестренку, братишка… Каждый венок украшает лентами, разноцветными новыми матерчатыми лоскутками, цветочками. Как приятно и отрадно посмотреть на эти украшения, украшенные березы венками!». Развивать венки приходили на Троицу и смотрели: сохранились ли венки, развились или засохли. «Считалось, что если венок завял, то девушка или тот из ее семьи, на кого она завила, умрет».

Обряд кумления

В современных рассказах сибиряков описание этого обряда уже не встречается. Восстанавливаем его по другим источникам.

Девушки в семик при завивании березок кумились, а когда развивали их, раскумлялись. Кумление забылось раньше, чем завивание, память о нем иногда сохранялась только в песнях, но еще в конце XIX в. кумились во многих местах, где завивали березки. Можно думать, что оба эти действия составляли один обряд.

Кумление – особая форма посестримства. Покумившиеся девушки становились как бы кровными родственницами, обещали дружить всю жизнь:

Покумимся, кума, покумимся,
Чтобы нам с тобою не браниться,
Вечно дружиться.

Или:

Кумушки, покумитеся,
Где сойдётеся – поклонитеся,
Домой пойдёте – не бранитеся,
Распроститеся.

<…> Под пение этой  песни  две девушки, лучшие подруги, подходили с двух сторон к завитому на березе венку (загнутым в форме кольца веткам) и троекратно целовались через него. В некоторых местах на связанные березки вешали крестик, и кумящиеся целовались, просунув голову в шнурок, на котором он висел. При этом  обе кумы обменивались вещами, которые снимали с себя: платками, кольцами, иногда крестами; когда раскумлялись, вещи эти возвращались владельцам.

В.К. Соколова стремится выявить историю происхождения обряда кумления: «Кумовство на семик, как можно думать, действительно восходит к обрядам родового общества. <…> Это скорее всего было принятие в род, признание им полноправными членами девушек, достигших брачного возраста, своего рода инициация, показывавшая, что они готовы к браку. Кумовство-посестримство скрепляло половозрастной женский союз.

Производились эти обряды в начале лета, начинался расцвет природы, от нее уже ждали плодов. Девушка, достигшая половой зрелости, также должна была стать женщиной».

Общая трапеза

После завивания венков, совершения обряда кумления девушки устраивали пирушку. Перед этим готовится в деревнях «девичья складчина: собираются яйца, пекутся лепешки, закупаются лакомства».

Складчине и сбору продуктов придавали серьезное значение. Обязательной была яичница. Чаще яичницу и другие кушанья готовили сообща. Для этого каждая девушка приносила два-три яйца и другие продукты. Но нередко все нужное для трапезы ходили собирать по деревне». В приготовлении и поедании яичницы в Семик <…> была и своя особенность. Ее готовили сообща и ели только девушки. Это была своего рода  братчина, скреплявшая, как и кумление, девичий союз. Возможно, что истоки ее также восходят к родовому быту.

Таким образом, яйцо, начиная с Пасхи, проходило через всю весеннюю обрядность. Оно появлялось как символ зарождения новой жизни, а когда весна кончалась, его поедали уже в виде яичницы – зародыш должен был превратиться в плод. Аграрный смысл яйца и поедания яичницы несомненен. Это явствует и из того, что с яичницей часто шли в ржаное поле или располагались около него».

Песни, игры и хороводы

«Поедание яичницы сопровождалось песнями, играми и хороводами».

«Семицкие хороводы сопровождаются особыми обрядами, посвященными «Березке-березоньке», которой воздаются особые почести – вероятно, как живому олицетворению древней богини весны».

Могли на Семик «обвивать лентами какую-нибудь особенно кудреватую березку, растущую на берегу речки, и петь ей старинную песню:

Береза моя, березонька,
Береза моя белая,
Береза моя кудрявая!....

Девушки, расставив яичницы, водили вокруг березки хоровод:

Березка, березка,
Завивайся, кудрявая!
К тебе девки пришли,
К тебе красны пришли,
Пирога принесли
Со яичницей.

Пропев песню один раз, девушки садились, съедали по нескольку ложек яичницы, потом опять ходили хороводом с той же песней, так повторялось до трех раз. <…> Своими яичницами и другими кушаньями девушки угощали друг друга. Иногда к ним присоединялись и парни, которые приносили сладости, а девушки угощали их принесенным обедом.

Троица

Украшение зеленью, березками домов и улиц

Культ растительности выразился, прежде всего, в том, что на Троицу украшали зеленью домá снаружи и внутри, а также улицы. <…> У русских основной зеленью на Троицу были ветви берез, их втыкали повсюду, а перед домами и на улицах ставили и молодые деревца.  Судя по рассказам, обычай этот был распространен в ангарских селениях: «А Троицу эту всю обставят. Ну, деревцев привезут и затешат, срубят вот эту и завьют. Ну, они потом-то высохнут, но все обставляли, все дома. <…>Но на этот день в Троицу и коло дверей поставят, и везде, – изменится сразу улица. Сразу изменится: вся в лесу стоит»; «А Троицу как: березки наставляли. Выметешь в ограде, березки кругом крыльца-то наставишь…».

Внесение на Троицу в дома и дворы зелени было обязательным у всех восточнославянских народов. Это и был, видимо, один из древнейших обрядов апотропеической, предохранительной, и, может быть, карпогонической магии, связанной с зеленым праздником – почитанием растительности.

В лесу выбирали и срубали березку, наряжали ее

Рано утром молодежь собиралась – девушки и парни – и шли в лес срубать березку. Березку «ставили  на постамент» – втыкали в землю и наряжали. Березка могла украшаться «пестрыми лоскутками и яркими лентами», венками «из лесных цветов и из кудрявых ветвей, разноцветными платками, но могли ее наряжать и как человека.

Рассказчики отмечают, что в сибирских селах березке, как правило, придавался антропоморфный облик: ее «оболокали», уподобляя красивой девушке «Вырубают молодую березку, срубают ее, потом наряжают: юбку надевают, кофту, косынку повязывают»; «Наряжали куклой какой-нить. Нарядишь куклой, да и ленточки навяжешь, да и ходишь»; «Березку наряжали, оболокут ее как человека всего, браво. И платье наденут, и косынку наденут, и всё»; «Наряжали как девку настоящую»; «Наденут там ли платье ли, кофту ли, платок, всё, как  всё равно  человек да и всё».

Вокруг наряженной березки вставали и пели песню «Во поле березонька стояла». Затем накрывали на поляне стол, угощались. После этого танцевали парами «барыню», кадриль, в одиночку – «подгорну», «комаринского», «гопака». В Усть-Илимском районе такое гуляние в лесу, на поляне, называлось  лугованием.

Лугование длится 5-6 часов и больше на лоне природы с чистым свежим воздухом, под яркими лучами солнца и чистым, светлым небом. Заканчивается угощение, и детвора собирает все атрибуты: чашки, ложки, стаканы, тарелки, скатерти и другое. Снимают с постамента одетую красавицу-березку. Парни поочередно несут ее в деревню, за ними следуют девушки, парни и детвора, поют и даже на ходу танцуют.

Встреча березки жителями села

Березку, которую с почетом несли из леса в деревню, ожидали все жители от мала до велика. Березку устанавливали на центральной улице, вокруг нее водили хороводы, пели, плясали.  « В верхнем краю деревни на зеленой лужайке ждут не дождутся женщины, мужчины. Даже и молодухи, завернувши в простыни, одеялки грудных детишек, тоже вышли встречать красавицу-березку. Устанавливают снова на постамент, и начинается ликование. Старые старушки вместе с девушками и молóдушками поют и танцуют вокруг березки старинные народные песни и танцы».

Обряд обхода дворов с березкой

Наряженная березка становилась   <…> центром гулянья. Девушки (а позже  к ним могли присоединяться и парни) обходили с березкой всю деревню: с краю села начинали, заходили в каждый двор. Ставили березку посреди двора, пели, вокруг стоя или водя хоровод, песню про березку. Выносят столы в ограду, наставляют угощение. Молодежь угощается, затем идут, несут березку дальше – в следующий двор заносят и т.д., пока не обойдут всех: «Приташшут в ограду, поставят эту березоньку, оденут ее. Вот бабушка наша начинает перед ней, это, песню петь. Родная бабушка моя, вот это, ишшо отцова мать. Она про березку пела и «березка, ты моя хорошая. Вот ты моя, говорит, прекрасная кака-то, разукрашенная-то». Ну где же я запомню. А все стоят вокруг. А каку песню она пела, я только во сне уже видела. Я же небольша была. А потом матери  там блины стряпают, выносят в ограду, где березка стоит, столы выносят и ставят эти блины, масло там, сметану, значит, это, кругом молодежь садится, кушают. А самых маленьких потом кормят».

Наблюдалось в сибирских  селах варьирование традиции: процессия молодежи с березкой могла и не заходить в ограду, а  петь песню, стоя под окном. Пели тому, кому хотели, а также тем, кто сильно любил троицкие песни:

«Березку вот притащат ребяты. Утром в Троицу оденут, лентов на нее оденут, украсят ее всю. И вот ходют и поют. Дак даже вот, например, вот я, девка, вот тут живу. К нам придут к окошкам, споют песню ту «Березку-Троицу».

[– Перед всеми домами ее пели или только где девушки жили? – Собир.]

Да нет, оно и к девушкам-то не к каждым ходили. Где к кому  прийдут, дак споют тут, у окошек постоят тут.

[– Кто нравился, тому пели? – Собир.]

Ага! Нравилось. Вот у нас вот отец – дак любил эти песни.

[– А вы совсем не помните слов? – Собир.]

Вот не помню слова-то. Знаю, что «березка, ты моя березка!».

«Гощение» березки в деревне было одним из наиболее ярких моментов праздника. Ритуальный обход дворов с березкой был радостью как для самих его участников, так и для тех, кого посещали и одаривали песней «Березка-Троица». Красота шествия, сопровождаемого  непрерывным пением, передается в рассказах из с. Подъеланка: «Березку наряжали, наредишь ее и округ деревни ходишь с ей. Наряжали куклой какой-нить. Нарядишь куклой да и ленточки навяжешь, да и ходишь, песни поют, березку возьмешь и идешь: там человек вперед, а сзади молодежь идет. <…> Раньше всё «по деревне ходишь, песни поешь, и ребята идут  поют, и дехки идут поют». Если березку заносили в ограду или в дом, то она оказывалась самой почетной гостьей: «Из дому в дом таскают. Приходят, ее в передний угол ставят, она стоит. Так уж выделывам. В другой дом пошли – забирам ее на плечо, опять понес. Вот так ее и таскали». Все торжество и веселье сосредоточивалось вокруг березки. Величание берёзки было одним из самых важных элементов обходного обряда, а дальнейшее веселье состояло, в основном, из песен, плясок, хороводов, и все это совершалось вокруг березки, выступавшей в роли объединяющего людей начала.

Изначально обряд обхода дворов с березкой имел заклинательный характер. Березка считалась вместилищем духа растительности, которому приписывалось животворящее, благотворное воздействие. Принесение во время весенне-летнего праздника дерева или ветвей в дом должно было, согласно поверьям, способствовать благополучию и здоровью всех членов семьи, удачному урожаю и «процветанию», увеличению рода. О широком распространении этого обычая у разных народов пишет Дж. Фрэзер: «Во многих частях Европы бытовал и продолжает бытовать обычай весной, ранним летом или даже в Иванов день направляться в леса, срубать дерево и приносить его в деревню, где оно устанавливалось при всеобщем  ликовании, или срезать в лесу ветви и украшать ими  каждый дом. Эти обычаи направлены на то, чтобы привлечь к каждой деревне и к каждому дому благодеяния, находящиеся во власти духа дерева».

Духов день

С Духовым днем в народе связано представление об окончательном наступлении летнего тепла: «До Свята-Духа не снимай кожуха!» – говорили в старое время. «С Духова дня не с одного неба, а даже из-под земли тепло идет!», «Не верь теплу до Духова дня!», «Придет Свят Духов день – будет на дворе, как на печке!», «И сиверок холоден до Духова дня!», «Зябка девица-рассада, да и та просит у Бога холодку после Духова дня!», «Свят Дух весь белый свет согреет!», «Доживи  до Троицы – Духова дня, а тепло будет!» .

Зелени приписывались магические свойства. Украинцы, например, верили, что полынь – главное защитное средство от русалок, белорусы считали, что «май (так назывались березки, которые устанавливали на Троицу около домов) может охранять посевы, способствовать росту злаков, овощей. Именно поэтому ветки «мая» втыкали в капустные грядки, чтобы не заводились черви». Особыми целебными свойствами, согласно поверьям, обладала трава, принесенная из церкви и, следовательно, освященная.

«Развивание» венков

Утром девушки (позже их могли сопровождать парни) шли в березовую рощу «развивать» венки. В отдельных местностях считалось, что «развивать» березку надо обязательно: «если не развивать – дерево обидится».

В это время, до сламывания венков с ветки, совершалось первое гадание по ним: по внешнему виду венка предрекалась будущая судьба того человека, на которого  данный  венок завивался. Если венок засохнет – плохо, чаще к смерти; если венок не засохнет – к счастливой жизни или же к тому, что желание, задуманное девушкой, когда она завивала венок, исполнится. «В понедельник – Духов день. Девушки с парнями идут пораньше, и все вместе идут в березовую рощу по венки. Осторожно в лесу сламывают венки каждая, веселятся, довольные, что ни один венок не завялился. С пучками украшенных венков возвращаются  в село». Сломленные венки девушки украшали цветами и травами и надевали на голову, а позже их бросали в воду.

Березку несли к реке

Березку выносили из ограды, где она «ночевала», и с песнями, дружно все шли на берег: «В ограде уже полно мужчин, женщин – пришли пойти на речку, посмотреть, как будут купать березку и венки. Детвора за оградой, гудят на разные голоса. Парни вынесли красавицу-березку и понесли на речку. За ними все от старого до малого идут с песнями».

На берегу  с березки снимали наряды и опускали ее на воду

Судя по рассказам, березку опускали в реку осторожно, бережно, обращались с ней «уважительно».

« [– Когда топят, что-нибудь приговаривают? – Собир.]

Да ково там приговаривать-то? Танцуют, поют и благословляют: Иди с Богом, матушка, иди. Да на тот год вертайся к нам в гости!».

Исконным смыслом потопления березки было заклинание на дождь. Орошенная, погруженная в воду зелень должна была обеспечить растительности необходимую влагу на весь период ее роста.

На Ангаре принято было на лодке «вывозить» березку на середину реки и оттуда, с лодки, опускать ее на воду. Все, кто был на берегу, в это время пели песню о березе, как бы прощаясь с ней до будущего года.

.        Гадание на плывущей березке

Из рассказов д. Ершова узнаем о старинном обычае: по тому, как поплывет березка, гадали о будущей жизни всей деревни: «На берегу речки снимают с березы все наряды, спускают ее в речку. Все устремленно, с любопытством смотрят на березку, как поплывет по реке. Очень все довольны, что березка плывет  плавно, не тонет. Старушки восклицают: «Сёгоды (т.е. в нынешнем году) не будет войны и никаких стихийных бедствий ни на людей, ни на животных».

Бросание в реку венков и гадание по ним

После березки девушки в реку бросали свои венки: «Вслед за березкой бросают свои венки в речку и смотрят внимательно, как плывут … венки. Речка покрывается разноцветным из живых цветов, венков как бы передвижным ковром, плывущим по реке, и никому не хочется уходить домой от такой прелести».

По тому, как плыли венки, девушки гадали о своей судьбе. Толкования в разных местах разнились, но чаще всего считалось, что, если венок потонет, девушка, бросившая его, умрет или ей изменит милый; в которую сторону поплывет венок – в ту выйдет замуж и т.п.

Гадание по плывущим венкам подробно описывается в рассказах с. Туба: «Бывает перед Троицей последний четверг. Это называется «Великий четверг», на него завивались венки на березках, завечают: кто, что. Купать когда будут венки, если утонет венок, так исполнится это дело. Загадывают, может, дескать, умру в этом году. Если венок утонет, так сбудется. Или замуж выйти, девки все ворожат. Завивают на березках венки, не ломают их, эти веточки, так и завивают, завязывают их»; «Идешь к речке, и пускаешь эти венки, и песни поешь. Венок этот плывет, плывет, а потом начинает тонуть, – то эта девка  уже плачет. Она в этот год помрет. А эти плывут…».

Бросание девушками в реку венков – это наряду с кумлением один из элементов древнейшего обряда посвящения (инициации), в котором участвовали девушки, достигшие брачного возраста. «Сбрасывание венка – символа девичества» подчеркивало то, что «девушка, достигшая половой зрелости, <…> должна была стать женщиной». Позже это ритуальное действие «стало гаданием – выйдет ли девушка  замуж».

После «прощания» с березкой совершалось гуляние на поляне, или «лугование»: трапеза (причем обязательным блюдом так же, как и в Семик, была яичница), а затем – песни, пляски, хороводы,  подвижные игры детей и взрослых. «В Троицу там луговать ходят. <…> В первый день Троицы березку  большую украсят всю ленточками, бантами. Затем веночки сламывают и несут купать на речку. И несут в речку купать тоже березку. И вот эти веночки бросают, смотрят, у кого утонул, у кого нет. Потом после этого идут тоже молодежь: парни, девки – все на сопку поднимаются, столы несут, и  самовары несут, и угощенья, но без вина. Угощались, чай пили, и гармошка там,  и танцевали».

Наряду с вышеназванными обрядовыми элементами Духова дня мы можем  выделить ещё один,  связанный  с традиционным представлением о том, что в этот день Земля – именинница.

Чествование  Земли-матушки, традиционный запрет выполнять земледельческие работы

Судя по рассказам-воспоминаниям   о Троице, в начале XX века  в ряде местах Восточной Сибири все  основные   обряды семицко-троицкого  комплекса совершались  в Семик (четверг) и Троицу (воскресенье), а в Духов день (понедельник) продолжалось  лишь гуляние, посещение родственников    и односельчан.

В Духов день з е м л я – и м е н и н н и ц а. Запрещалось работать на земле, втыкать колья, ходить по земле в обуви, выливать помои, не трогать землю оттого, что якобы «духи тревожатся тогда».

В Приангарье традиционное  представление о том, что в Духов день земля – именинница, сохранялось ещё в 80-е годы XX века, люди старшего поколения помнили о том, что, согласно поверьям, работать в этот день в огороде и в поле нельзя. «Именины  Земле»  справляли, в основном, старики:

«А в понедельник – назавтра воскресенья – называют всё Земля-именинница, Духов день. Её и сейчас празднуют. Мы ишо нынче летом Земле-имениннице делали именины. – и мы, знашь, бутылку вина выпили. Именины сделали Земле за то, что она нас кормит всех, весь мир вот. <...> Духов день. Земля – именинница. В огород уже не ходят. ...А мы ей именины делали нынче. ...У нас уж ума-то нету, у старух-то, дак чё [улыбается]. Я петуха-а зарубила, суп сварила, старух пригласила, бутылку оне принесли.

[ – А как отмечали эти именины? – Собир.]

– Земле-то? Дак, а гуляли: соберутся все старики, старухи, да и гуляют ходят из избы в избу с танцами, с песнями, гармошка всё. Так же отмечают».





Окончание

Таким образом, календарно-обрядовые традиции русских старожилов Приангарского края представляют собой древний пласт народной культуры восточных славян. В их основе лежат наблюдения за солнцеворотом и связанными с ним изменениями в природном мире. С помощью обрядов, календарных песен заклинательного характера, посредством магии действия и слова люди пытались повлиять на окружающий мир, природу с целью обеспечить здоровье, урожай, приплод домашнего скота. Обращаясь к сверхъестественным силам за помощью, наши предки стремились достигнуть благополучия семьи и сохранения рода.





Иллюстрации

Фотографии экспедиции 2007 года





Обcудить на форуме (комментариев 0).

Добавить комментарий

Комментарии   

#1 RE: Материалы фольклорно-этно графических экспедиций 1980-2007 гг.Market-Studio 24.12.2015 12:14
Научные исследования: Хохлы – это русские, которые приехали из Белоруссии

Экспедиция была проведена при финансовой поддержке
РГНФ, проект № 05-01-90102а/Б

Каждый год студенты историки выезжают на этнографическую практику. У руководителей (в этом году на кафедре этнографии было организовано 5 отрядов, соответственно, и руководителей было пять), которые годами ездят в экспедиции, как в калейдоскопе сливаются в пеструю картину села, люди, жизненные истории… Но поездка этого года в село Поречье Муромцевского района Омской области была уникальной – мы попали в особый мир, где все другое: и природа, и люди.

Вы думаете, что Омская область плоская? Дорога в Поречье после Муромцево стала нырять вверх–вниз, скатываясь к маленьким речушкам и поднимаясь от них в гору. На самой высокой точке подъема можно понять, что чувствуют полководцы, которых художники привычно изображают с подзорной трубой и на холме: весь мир у твоих ног.

В 90-е годы XX века в Поречье построили асфальтированну ю дорогу, так что мы добирались туда с комфортом. А местные жители еще помнят, как раньше ездили: дорога в грязи по колено, через речки, маленькие только с холма, мосточек в две дощечки, а на пазике такой ас, что Шумахер кажется мальчишкой. Застревать в дороге нельзя – только до трассы Муромцево–Седел ьниково от Поречья считается около 30 километров, а на всей этой дороге только одна деревня – Игоревка.

Вот в эти-то места, красивые, дальние, малозаселенные, пришли в конце XIX века крестьяне из Белоруссии. Сначала было трудно – место им нарезал землемер неудобное, без воды, ближайшее жилье в 18 километрах, а чуть ближе татарский аул – Инцисс. Татар никто не знал, но на всякий случай боялись… Постепенно все наладилось: нашли место поудобнее, где и сейчас Поречье стоит, построили первые дома, бабы перестали в соседнее село Нагорное ходить печь хлеб. И с татарами подружились. К революции обжились настолько, что безлошадных не было, дома стали ставить, друг перед другом хвастая. Вокруг села появились бесчисленные хутора и деревушки.
Первые поселенцы – братья Барчевские – в 1920-х гг. построили дом: в два этажа, в центре села! Второго такого не было. И вот за этот дом, потому что больше ничем семья от прочих не отличалась, и раскулачили их. Основатель Поречья Василий Барчевский и его сын Лука были отправлены на Васюган. Еще один сын Василия – Гаврила – в ночь раскулачивания тайно бежал из села, жил потом в Барабе.

Но жизнь в Поречье продолжалась: в доме Барчевских устроили школу, постепенно (ой, как постепенно – только после войны!) появились в селе радио, электричество, трактор. К 80-м годам село преобразилось – для школы построили современное здание, работали магазины, детский сад, ФАП. Колхоз стал богатым, местные жители вспоминают, что за лето в 80-е годы можно было на легковой автомобиль заработать!

Но во все эти годы село и сохранившиеся в годы «укрупнения деревень» Игоревка и Алексеевка были особым миром – с особой культурой и говором, пристрастием к картофелю и березовице (это квас из березового сока), необычными обрядами и коллективными праздниками. В конце 1950-х годов в село приехала молодая учительница истории, родом она была из недалекого, но совсем на Поречье непохожего старинного села Бергамак. «Да вы же белорусы!» – объясняла она детям в школе. И чтобы доказать, что Поречье – это сибирская Белоруссия, стала рассказывать о тех местах, что покинули когда-то предки поречан. «Нина Федоровна Баньковская – вот кто у нас традиции хранил. И Белоруссию я полюбила после ее рассказов, интересоваться ею стала», – так рассказывают ее бывшие ученики, сегодня и сами хранители традиций, бабушки и дедушки подрастающих поречан.
Жители окрестных сел зовут пореченцев, и игоревцев, и алексеевцев хохлами – за особенности говора, слышимые до сих пор. А сами они себя считают русскими, хотя и на хохлов не обижаются. Вот и получается, что хохлы – это русские, которые приехали из Белоруссии…

М. Бережнова,
доцент кафедры этнографии
и музееведения

Заметка опубликована в газете "Омский университет". - 2006. - № 32. - 8 декабря 2006 г.





источник: http://ethnography.omskreg.ru/page.php?id=990
Цитировать
www.work-zilla.com

В то время на форуме...

Реклама от Market-Studio.com

Разработка и сопровождение сайтов / форумов / интернет магазинов. .
Обучение вашего персонала работе с собственным сайтом или форумом

Справки по телефону +7.902.5198658
http://www.market-studio.com/

Реклама от Market-Studio.com

Хотите выгодно застраховать свою недвижимость или имущество?
Ваш страховой агент в Усть-Илимске и Усть-Илимском районе
Страхование имущества и недвижимости физических и юридических лиц.
Справки по тел: +7.902.76-28-760